Книга Шах и мат, страница 29 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Такой вот случай, – сообщил доктор своему приятелю пастору. – Нервный припадок. Скоро пройдет, но пока бедняге очень плохо. Осмелюсь предположить, что он пересек Канал и высадился на берег не далее как сегодня; путешествие измучило его. Неудивительно, что он потерял сознание; а мы даже не представляем, как его зовут и есть ли у него близкие. Ехал он один, без камердинера; на багаже имя не указано. Скверно будет, если он так и умрет – никем не опознанный, не сказав, где найти его родных.

— Может, в карманах есть какие-нибудь письма?

— Ни единого, – заверил Трулок.

Однако преподобный Питер Спротт обнаружил в пальто старого джентльмена нагрудный кармашек, которого не заметили остальные, а в кармашке – письмо. Конверта, правда, не было, зато немало света пролила уже первая строчка, явно написанная женскою рукой: «Мой дорогой папочка».

— Ну слава богу! Вот это нам повезло!

— Какое там имя в конце стоит? – спросил доктор.

— Элис Арден; адрес отправления – Честер-Террас, 8, – ответствовал священник.

— Мы пошлем туда телеграмму, – сказал доктор. – От вашего имени, отец Спротт, – приличнее, когда к молодой леди пишет духовная особа.

И они уселись сочинять текст телеграммы.

— Как напишем – просто «болен» или «опасно болен»? – заколебался преподобный Спротт.

— «Опасно болен», – решил доктор.

— А вдруг от этого «опасно» молодая леди запаникует?

— Если просто написать «болен», она, чего доброго, вовсе за ним не приедет, – возразил доктор.

Наконец текст готов, и бумага передана Трулоку, который спешит на почтамт. Ну а мы проследуем прямо к пункту назначения телеграммы.

Гостиная в особняке леди Мэй Пенроуз на Честер-Террас всеми окнами глядит на парк, что известно особам, вхожим к ее светлости. В этот закатный час в гостиной сидят трое, вбирая глазами золото и пурпур, что разлились по западной окраине небосвода. Кое-кто полагает, будто лондонским закатам (даже если речь о сердце столицы – а Честер-Террас таковым не является) недостает сельской меланхолии и поэтической прелести; это ошибочное мнение. Если вам случится встречать вечернюю зарю пусть даже в центре Лондона, глядеть, допустим, из окошка под самой крышей или с любого другого возвышения на небо сквозь решетку каминных труб и шпилей, поверх крыш и даже сквозь смог, вы непременно проникнетесь и меланхолией, и поэтичностью, независимо от того, каков будет антураж.

В разговоре возникла заминка. Юный Вивиан Дарнли, то и дело бросавший взгляды на красавицу Элис Арден, чьи огромные темно-серые глаза апатично наблюдали смешение дивных оттенков на небесной палитре, решился прервать паузу замечанием пусть не слишком глубокомысленным и не особенно новым, зато, как он надеялся, импонирующим настроению девушки, которая вдруг показалась ему печальной.

— Интересно, – начал Дарнли, – отчего нам свойственно грустить на закате – ведь он так прекрасен?

— Лично я никогда не грущу на закате, – возразила леди Мэй Пенроуз, словно бы утешая Дарнли. – По-моему, в качественном закате есть что-то очень приятное; по крайней мере, должно быть, недаром же птички заводят свои трели именно в этот час – уж им-то, значит, весело? А вы как считаете, Элис?

Элис, по всей видимости, думала об иных материях, поскольку отозвалась она вяло и не изменив выражения лица: