Книга Шах и мат, страница 90 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

А он между тем простер к ней руку в безмолвной мольбе.

— О мисс Арден, прошу вас! Только одно слово; я должен его произнести. С тех самых пор – с того самого часа – мною безраздельно владеет единственная мысль; я с пылом язычника поклоняюсь единственному восхитительному образу, и нет такой жертвы, которую я не принес бы вам, и нет такого преступления, на которое я не пошел бы ради вас. Я весь ваш; все мое имущество, вся моя будущая жизнь, каждая мысль, эмоция, мечта – все принадлежит вам. Нет, молчите, дайте мне вымолвить несколько слов, диктуемых отчаянием, – быть может, они пробудят в вас жалость. Никогда прежде – а судьба припасла мне довольно злоключений, страданий и опасностей – я не встречал создания, которое настолько тронуло бы мою душу. Я уже и не верил, что мое ожесточившееся сердце способно любить. Но вот я стою перед вами, потрясенный собственным признанием, и слово, что трепещет на ваших устах, сулит мне гибель более жестокую, чем могло бы сулить направленное на меня пушечное жерло. Я вижу: я поторопился! Я читаю это в вашем лице. О небеса! Я догадываюсь, что вы мне ответите.

Кисти его рук сомкнулись как бы в отчаянной мольбе. Бриз все-таки проник из пределов сада: он колыхал розы, и сухие лепестки, осыпаясь дождем, мягко ложились к ногам мистера Лонгклюза.

— Нет, не отвечайте: ваше молчание священно. Я не мог ошибиться; заклинаю вас, не говорите ни слова! Вычеркните из памяти сказанное мной. Предайте мои речи забвению – из сострадания ко мне; пусть в следующий раз мы встретимся так, словно и не было этого минутного, безумного откровения. Сжальтесь – забудьте и простите!

Он не стал ждать ответа – он исчез. Элис увидела, что калитка закрыта. Очередной порыв ветра прошелестел по розам; на дорожку в том месте, где стоял мистер Лонгклюз, опустилось еще несколько лепестков. Элис вздохнула; вздох был глубокий, как у того, кто очнулся от наваждения. Легкая дрожь сотрясала молодую леди. Никогда еще не случалось ей видеть столько страсти и безнадежности в лице человеческом! И притом все было так внезапно: чтобы поверить в реальность произошедшего, требовалось известное усилие. Пока мистер Лонгклюз объяснялся, Элис видела только его бледное напряженное лицо – и ничего более; слышала только речь, от которой в глубине ее души рождался трепет. Теперь Элис казалось, что цветы, деревья, стена и розы – словом, все – как бы проступает из тумана, а птицы, прерывавшие пение, сызнова заводят свои трели.

«Забудьте – и простите! Предайте мои речи забвению – из сострадания ко мне!.. Пусть в следующий раз мы встретимся так, словно ничего не было».

Странная эта мольба все еще звенела в ушах потрясенной девицы. Шок от полубезумного спонтанного признания в любви оказался слишком силен; кроме того, мистер Лонгклюз взывал к ее милосердию, и Элис, взволнованная донельзя, не могла решить не только, что ей следует делать, но и что ей прилично чувствовать. Мистер Лонгклюз рассердил ее – но и польстил ее тщеславию. Негодование и сострадание боролись в ее душе. По какому праву мистер Лонгклюз смущал ее опасными речами? По какому праву решил, что будет выслушан? Как посмел исторгнуть эту просьбу – чтобы она все забыла, чтобы в следующий раз они встретились, словно ничего и не было? Как дерзнул предпринять эту попытку – установить с ней, Элис Арден, особенные отношения – построенные на общей тайне, подразумевающие непозволительные вольности? Как ему только в голову пришло, что она согласится играть в эту игру, в правилах которой – обман?