Книга Шах и мат, страница 98 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Свой всегдашний скромный туалет мистер Лонгклюз свершил с особой тщательностью. Да, он нехорош лицом (а по мнению некоторых, чрезвычайно дурен), зато его телосложение близко к идеальному, а костюм безупречен. В целом он выглядит эталоном джентльмена, держится непринужденно, двигается с неоспоримой грацией. Правда, он еще не изжил иностранный акцент – едва-едва заметный, но все же; зато леди Мэй Пенроуз находит этот акцент очаровательным. Он может быть любезен и интересен; наконец, он очень, очень богат!

Некоторые удивляются, почему мистер Лонгклюз не завяжет с финансовыми спекуляциями – ему бы самое время, дескать, наслаждаться своим богатством, тешить свой изысканный вкус (ибо он умеет быть великолепным, не пуская пыль в глаза, и величественным без вульгарного блеска); и разве он не показал свой изумительный талант, давая советы? Словом, он мог бы затмить всех неподражаемой элегантностью и проложить себе путь, force d’argent^[50], к вершинам, о коих грезит полмира. Правдивы ли были истории, которые накануне рассказывал Ричард Арден своей сестре?

Сомневаюсь, чтобы Ричард Арден снизошел до щепетильности, имея пред собой цель, и не верю ни единому его слову, порочащему мистера Лонгклюза. Не в обычае последнего было хвастать и вообще раскрывать свои планы, и уж тем более не откровенничал мистер Лонгклюз с ростовщиками, букмекерами и прочей публикой этого рода, бывшей у него на службе. Впрочем, прихлебатели, при мистере Лонгклюзе состоявшие, справедливо считали его опасным человеком; верно и то, что, живя на континенте, он участвовал в трех или четырех жестоких дуэлях. Рассказывали о нем и другие истории – неприятные, однако ничем не подтвержденные. Да и кто рассказывал? Враги. Да и как? Шепотом, с ухмылочками. Как известно, «божественность – ограда королей»^[51] (в данном случае – царя Крёза); притом он «защищен заклятьем»^[52] и остается невредим там, где, побитые камнями, валятся в пыль те, кто недостаточно силен.

С колотящимся сердцем мистер Лонгклюз приближался к очаровательному местечку под названием Рэли-Корт, куда и был приглашен. Перед ним открылись причудливые старинные ворота; он поехал по недлинной широкой аллее, под сенью развесистых вековых деревьев, и скоро оказался перед дверью, распахнутой в залу прелестного особняка Елизаветинской эпохи. Экипажи всех сортов были видны сквозь лиственный навес; они теснились справа от входа, возле внушительной лестницы, покрытой алым ковром. Поодаль уже шла игра в крокет, причем от солнца игроков защищали густые ветви, бросавшие желанную тень на идеально подстриженную лужайку. Среди клумб царило оживление – одни гости направлялись к дому, другие, наоборот, выходили на воздух. Мистеру Лонгклюзу предстало привычное разнообразие нарядов, и вообще вся сцена дышала беззаботной суетой.

Но разве кто из гостей леди Мэй вынужден был маскировать любезной улыбкой всеобъемлющее волнение – такое же, как и то, от которого отчаянно билось сердце мистера Лонгклюза? По пути к лестнице ему встретилась пара-тройка знакомых; он уделил кому минуту, кому чуть более времени, но его глаза беспрестанно искали единственную особу: возникни эта особа хоть вблизи, хоть вдалеке, мелькни и тотчас скройся – обостренное чутье влюбленного шепнуло бы мистеру Лонгклюзу: вот она! Его так и подмывало спросить своих приятелей, не видали ли они здесь кого из Арденов; но то, что было пустяком неделю назад, теперь требовало усилий, на кои мистер Лонгклюз не находил в себе смелости. Он вступил в залу с высоким потолком и причудливым убранством, поднялся оттуда на верхний этаж и прошелся по обеим галереям, что, нависая одна над другой, охватывали три стены из четырех. Предки покойного мистера Пенроуза, который завещал и этот особняк, и многое другое своей безутешной супруге, красовались в полный рост на стенах, обшитых панелями. Одни были в жабо и коротких панталонах, другие в париках и рытом бархате; кто-то держал жезл, у троих на запястьях сидело по соколу. Все имели величавый вид и соответствовали представлениям о джентльменах своих эпох. При всех находились леди – либо чопорные и бледные, в соответствии с канонами красоты, принятыми при королеве-девственнице, либо в волнующем дезабилье, столь любимом сэром Питером Лели^[53]. В этом «дубовом» зале стоял тот характерный гул, что создается совокупностью светских бесед, сплетен и флирта. Несмотря на немалую площадь, зал был тесноват для такой компании. Леди Мэй все еще встречала гостей на входе в первую гостиную: мистер Лонгклюз услыхал ее радушный голос прежде, чем увидел саму хозяйку. Принят он был чрезвычайно любезно.