Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 43 – Алёна Моденская

Потом Новиков исследовал ванную, тоже просторную. Да тут бы сауна с бассейнчиком поместилась. Зеркало, отряд баночек и тюбиков на полочке. Новиков присмотрелся. Крема-то импортные. Ну, это понятно — дама умела доставать дефицитные вещи.

Стук по косяку, и Новиков подпрыгнул. Привычно занёс руку на бок, туда, где обычно носил кобуру. Которой теперь, увы, с собой не имелось. Игнатьев это заметил, но так ничего и не сказал. Только вновь коротко кивнул.

Он уже шагал нормально, не боясь, что кто-то услышит.

Провёл Новикова через гостиную в спальню с коврами, большим шкафом и овальным зеркалом трюмо. Кровать с горой подушек и шёлковым покрывалом. И массивная дверь, к ручке которой привязана натянутая верёвка.

Новиков провёл рукой по лицу. Хозяйка квартиры нашлась за дверью, в полуметре от пола, уже синяя. Висела, запрокинув голову на бок.

— Смотри, переодеться успела, — прошептал Новиков, окидывая взглядом красный шёлковый халат на трупе. Под ним виднелась кружевная комбинация с чулками.

Ну не Кравчука же она ждала. Он ведь ко вчерашнему вечеру сам уже богу душу отдал. Наверняка же знала.

От звука телефонного звонка подскочили уже вдвоём, причём оба сразу потянулись к кобуре. Увы, у Новикова, в отличие от чекиста, её не было. Игнатьев плюнул и ругнулся. Прошёл куда-то, снял трубку, и судя по звуку, просто бросил её рядом с аппаратом. Наверное, ещё и провод на всякий случай выдернул.

А Новиков заметил кое-что интересное на столике у зеркала. Листок бумаги, исписанный красивым, но дрожащим почерком.

Когда вернулся Игнатьев, майор взглядом указал ему на трюмо. Вместе они встали у записки, чтобы прочитать, что Оксана Максимовна Ткач брала на себя вину за гибель её давнего любовника Кравчука Б.

Якобы он угрожал раскрыть её пособничество деятельности группы иностранных разведчиков на территории СССР. Кроме того, он уже отправил донос о её спекуляциях в КГБ. Поэтому она вызвала его запиской к реке, а там столкнула с лестницы и утопила. Теперь ей грозит высшая мера, но приговор в исполнение приводит она сама, чтобы не видеть осуждения дорогих ей людей. В конце записки Ткач просила прощения у отца и матери. Подпись, число.

— Ерунда какая-то, — на автомате произнёс Новиков, дочитав записку.

— Почему? — спокойно спросил Игнатьев.

— Нарядилась и повесилась? — скептически спросил Новиков. Он подошёл к покойнице. У неё по лицу тушь растеклась. Стало быть, перед смертью Ткач плакала.

Новиков встал прямо перед телом и обернулся. В поле зрения попало зеркало трюмо.

— Женщина не стала бы вешаться, глядя на своё отражение, — наконец произнёс Новиков. — Тем более такая красивая.

— Логично, — повёл бровями Игнатьев. — Что ещё?

Так. Он, оказывается, сделал ровно те же самые выводы, что и Новиков, просто благоразумно о них умолчал, предоставив «коллеге» право показать себя в расследовании. Что же у него на уме, у этого чекиста.

Ладно, едем дальше.

Новиков окинул взглядом верёвку, сдавившую шею Оксане Ткач. Обычная, воде бельевой. Как тонкий канат.

— Надо бы ногти осмотреть, — пробормотал Новиков, приглядываясь к красному маникюру погибшей. — Если она сама вязала узлы, там остались ворсинки.

— Осмотрим, — кивнул Игнатьев. И замолчал. Так. Стало быть, он заметил ещё какие-то несоответствия, теперь ждёт, ухватит ли их Новиков.