Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 98 – Алёна Моденская

— По распределению, — спокойно ответил Игнатьев. — Они встали на учёт как нуждающиеся, у них же отец умер. А имущество Ткач за неимением наследников было национализировано.

— И что, Кравчуки — сама неимущая семья в городе?

Игнатьев в ответ только повёл бровями.

— У нас вот тоже дивана нет, — буркнул Новиков, усаживаясь за стол.

— Он вам нужен? Вы собираетесь здесь задержаться? — кротко спросил Игнатьев.

— Нет, но хотелось бы проводить время с комфортом, — вздохнул Новиков.

В общем-то, он и на жёсткой койке нормально спал, и на качественном диване Ткач. И спина ничуточки не болела.

— Комфорт — это идол, — произнёс Игнатьев, пересаживаясь со своего начальственного места на стул напротив Новикова. — Чрезмерный комфорт разлагает. Как и излишества в еде.

Так. Откуда он прознал, что Новиков в Кулибине устроил чуть ли не пирушку, пусть и всего на несколько персон? Хотя что за вопрос.

Зато имелся другой вопрос, немного поинтереснее.

— А Кравчуки после папаши точно ничего нелегального не унаследовали? — спросил Новиков, потирая руки и делая вид, что готов заняться найденными открытками.

Игнатьев в ответ промолчал. Понятно. Он подозревал, а скорее, даже точно знал, что где-то у Кравчуков была припрятана банка с деньжатами покойного папаши. Только вот ухватить их за эту банку чекист так и не сумел. Теперь стыдится. Ну, пусть немножко постыдится. Ему, может, полезно.

— Так, что тут у нас, — произнёс Игнатьев, кончиками пальцев разворачивая один из листочков.

Новиков же так же осторожно взялся за открытку. Пару минут оба молча читали.

— У меня любовная записка, — сказал Игнатьев, расправляя листочек. — От Лёни Ивашкевича Оксане Ткач. Приторно, но ей, видимо, нравилось.

— Ну да. Раз она их сохранила и даже прятала, — согласился Новиков. — А у меня странная депеша. Какая-то Маша Иванова пишет некоей Кате Петровой, что собирается уезжать из Мазыйки. Вот. Завод уже перенесли, а на нём две тысячи рабочих было. Теперь в городе из пятнадцати тысяч осталось всего восемь. Улицы такие-то уже расселены. Колхоз Знаменский полностью затоплен, скоро и Ленинский туда же отправится. Там было два коровника и столько-то пахотных земель. Людей из стольки-то домов уже выселили.

— Дайте-ка. — Игнатьев протянул руку, и Новиков передал ему открытку.

Обычная почтовая открытка, с бланком. На лицевой стороне — фотография Мазыйки.

— Таких адресов нет, — наконец произнёс Игнатьев. — Ни в Мазыйке, ни в Кулибине, куда она отправила открытку. То есть, там давно расселённый барак на окраине.

— Зато Кать Петровых и Маш Ивановых полно, — вздохнул Новиков.

Он и сам уже догадался, что эти открытки — никакая не переписка между подружками.

— Давайте дальше, — сказал Игнатьев, откладывая открытку.

Теперь Новикову досталось любовное письмецо, а Игнатьеву — открытка. Лёня в своём послании просто нацарапал пару приторных фраз да переписал стихотворение Пушкина про «чудное мгновение».

— А у меня новый список расселённых улиц, — произнёс Игнатьев, откладывая открытку, — численность населения на конкретную дату и учреждения, которые уже переехали. И указано, куда они переехали. И штат сотрудников посчитан.

— Кто отправитель?

— Всё та же Маша Иванова.

— Адреса те же? — уточнил Новиков.

— Да, — кивнул Игнатьев.