Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 99 – Алёна Моденская

— В расселённом бараке, наверное, просто остались почтовые ящики, — медленно проговорил Новиков. — А почтальон… или в деле, или ему всё равно, куда открытки бросать.

— Нет, не всё равно. Здесь только один штемпель. Мазыйский. — И Игнатьев показал Новикову открытку с печатью.

— То есть, здесь послание зарегистрировали, а потом? — Новиков поднял брови.

— А потом — в разведку с котом.

Новиков помолчал, затем спросил:

— Сами будете разговаривать с Герой? Или мне разрешается поприсутствовать?

— Да пожалуйста, — усмехнулся Игнатьев.

Новиков почти сразу понял, с чего чекист так раздобрился. Толку от разговора с Герой было примерно ноль. Она сходу начала кричать, что город рушится, что вокруг ураган, и что эти «паршивые открытки» просто в суматохе потерялись. Да и сама почта представляла собой центр торнадо, не меньше. Кругом торопливо сновали люди, валялись письма и газеты, кренились высоченные стопки журналов и отправлений.

— Кому нам всё это доставлять, когда адресаты укатили и не сказали, куда именно?! — истерично причитала Гера, указывая на стопу пыльных газет. — А потом придут претензии предъявлять, мол, им ничего не принесли! А у меня и почтальонов не осталось! Всем, видишь ли, хозяйства надо перевозить. А я тут сижу, как проклятая! По ночам эти поганые писульки на новые адреса пересылаю! Как будто мне делать больше нечего! А я, между прочим, вдова с ребёнком на руках!

— Ребёнку двадцать лет, — сухо вставил Игнатьев.

— И что?! В двадцать лет человек — больше не человек?! Он не может плакать по отцу?! — Гера картинно помассировала виски и сделала вид, что успокоилась. Протянула руку: — Давайте ваши открытки. Отправлю куда скажете.

— Не надо, — улыбнулся Игнатьев. — Мы сами отправим. Даже доставим, если понадобится.

— Зачем тогда приходили? — грубовато выдала Гера. — У меня и так нервы не в порядке. Видите, какой кавардак кругом?!

Новиков весь разговор сочувственно кивал. На всякий случай молча. Теперь же они с Игнатьевым попрощались и вышли из душного здания почты.

— Хорошая актриса, — признал Игнатьев. — Запереть бы её в одиночке на пару деньков без еды. Особенно без зефира в шоколаде.

Тут он косо глянул на Новикова.

— Так заприте, — пожал плечами Новиков, щурясь на июльское солнышко. — Что вам мешает?

— Она ничего не скажет. Слишком у них всё продумано. А я останусь кровавым палачом.

Новиков в ответ хмыкнул. Странно. Он думал, в это время про палачей режима и «гэбню» ещё не принято было говорить вслух.

— Хотя бы на записках почерк Лёнин? — тихо спросил Новиков.

Игнатьев молча кивнул.

Что получалось. Записки писал Лёня своей пассии Ткач. Она их сохранила. Наверное, из простой сентиментальности. Женщина всё-таки. Но почему не уничтожила, когда нашла нового кавалера? Может, просто забыла в суматохе? Или не питала особенных надежд на новый роман, поэтому и старые письма оставила. Чтобы хотя бы в старости их перечитать и пустить слезинку по молодости и любовным приключениям.

А открытки? Ясно же, что Маша Иванова и Катя Петрова — лица вымышленные. И никакие это не весточки подружке из затопляемого города, а своеобразные не то отчёты, не то передача информации. Численность населения, количество рабочих на предприятиях, какие улицы уже расселены, какие ещё нет, и всё рассортировано по датам.