Книга Шесть дней в Бомбее, страница 125 – Алка Джоши

Жозефина и Берта ругались из-за заказа, который художница должна была выполнить.

После третьего кампари мне захотелось в туалет. Я спросила официанта, где он, и тот кивнул на лестницу. Я, шатаясь, побрела мимо кабинки Жозефины. Ощущения были самые приятные, ноги и руки стали легкими, казалось, что все тело может сложиться пополам. Представив это, я рассмеялась. Ухватилась за перила и стала спускаться по лестнице. А когда открыла дверь в туалет, кто-то грубо толкнул меня сзади, так что я упала на раковину и ударилась головой о зеркало. Какой-то мужчина привалился ко мне сзади. От него пахло пивом и сигаретным дымом. Край раковины так вдавился в живот, что к горлу подступила желчь. Чужие руки стали неловко задирать мне юбку. Все произошло так быстро, что я даже не успела закричать. И вдруг поняла, что не могу. Своей мясистой рукой он зажал мне рот и нос. Не в силах вздохнуть, я изо всех сил вцепилась зубами ему в ладонь.

— Guenon! – заорал он.

Правой рукой я попыталась ударить нападавшего по ребрам. Но он слишком тесно ко мне прижимался, и мой кулак не нанес ему никакого вреда. Поймав мою руку, он задрал ее вверх. От боли у меня выступили слезы. Я сильнее впилась зубами в его плоть. И вдруг кто-то оттащил его от меня. Я повалилась вперед и ухватилась обеими руками за раковину. Привалилась головой к зеркалу и попыталась отдышаться.

— Ça va?

Обернувшись, я увидела Жозефину. Мужчина, держась за раненую руку, обошел ее, шатаясь, и побрел вверх по лестнице. Жозефина загораживала мне свет, и я не видела выражения ее лица. Три стакана кампари дали о себе знать, я снова развернулась к раковине, и меня вывернуло. Я даже не поняла, что плачу. Из носа текло. Голубой свитер доктора весь промок. От воды или рвоты?

— Не понимаю, что я делаю, – зарыдала я от унижения. – Зачем я здесь? Зачем приехала в Париж?

— Умойтесь.

Я вывернула кран и плеснула в лицо водой. На крючке висело маленькое полотенце, о которое, должно быть, вытерли сотни рук. Жозефина протянула мне свой носовой платок, и я вытерлась.

Она взяла меня за руку и повела прочь из туалета. Но я заартачилась.

— Мне нужно пописать.

Я напомнила себе пятилетнюю девочку, которая просит маму подержать ее за ручку.

— Идите, – бросила Джо.

Пока я была в кабинке, она велела мне снять грязный свитер и блузку и дала свой пиджак.

Потом довела до своего стола и усадила на стул. Берта исчезла. И завернутую картину забрала с собой.

— Merde! – раздраженно выдохнула Жозефина.

Покачала головой и подозвала официанта. Они быстро заговорили по-французски, а я слишком устала, чтобы понимать чужой язык.

Когда официант отошел, Жозефина дала мне стакан воды. И я осушила его одним глотком.

— Не стоит перебарщивать с кампари.

Она попросила Генри принести еще воды.

Как я могла так сглупить? Я ведь уже выставила себе дурой на «Вице-короле» перед доктором Стоддардом, перебрав с портвейном. Я чувствовала себя такой идиоткой, что не могла поднять на Жозефину глаз.

— Куда он пошел?

— Сбежал. – Она щелкнула золотой зажигалкой и прикурила сигариллу. – Никогда его прежде не видела. Было время, когда я почти всех тут знала. Но очень многие художники и писатели уехали из Парижа – Грис, Матисс, Хемингуэй, Фицджеральд. Раньше в кафе бывало столько народу, что столы выставляли на улицу. А теперь тут прямо город-призрак. – Она постучала сигариллой о пепельницу. – Остались одни сюрреалисты. Вроде тех парней снаружи. Того, со сломанным носом, зовут Фернан Леже. – Она выпустила дым уголком рта, чтобы он не полетел в меня. – Возле него Марсель Дюшан. Третий – Ман Рэй. Они зовут его Мэнни. А за соседним столиком Луи Арагон. Он скорее писатель и коллекционер, чем художник. Каждый из них в своем роде гений. Есть еще Пикассо – он пока тут. И взял понемногу от всего – и сюрреалист, и кубист, и футурист, и пионер.