Онлайн книга «Последний выстрел камергера»
|
Так, кажется? — Да, ваше превосходительство, тоже мною написано — есть такой грех. — И отчего же вы скромничали-то, голубчик? — упрекнул гостя Гавриил Антонович. — Не каждый раз в наши палестины поэты наведываются! Домашние, жена с дочерью, ни за что не простят, если упущу вас, не познакомив… — Почту за честь, ваше превосходительство. Они договорились встретиться за ужином, в посольстве, и хозяин отпустил Тютчева только после того, как получил от него торжественное обещание непременно прочесть что-нибудь новенькое в семейном кругу. — Да, вот еще что… — Уже пожимая на прощание Тютчеву руку, посол многозначительно задержал его ладонь в своей. — Мне сообщили, что полиция проявляет весьма настойчивый интерес в отношении вашего слуги. — Каччионе? — Да, кажется, что-то в этом роде… — Гавриил Антонович сделал вид, что не сразу припомнил фамилию человека, о котором шла речь. — Говорят, что некоторые люди будто бы опознали в нем некоего Александра Кацониса, сына морского пирата, которого многие из народа до сих пор почитают национальным героем. — Не может быть! — возразил Федор Тютчев, не особенно, впрочем, стараясь, чтобы его реакция показалась собеседнику правдоподобной. — Приметы этого вашего… неаполитанца уже разосланы всем полицейским постам, на таможню и даже на корабли регулярного флота. — Увы, я ничем не могу помочь графу Арманспергу, — тяжело вздохнул Тютчев. — К сожалению — или, может быть, к счастью, — этот малый покинул меня почти сразу же по прибытии в Грецию. — Ну вот и слава богу! Нам сейчас меньше всего были бы желательны дипломатические осложнения… * * * Среди приличной публики не принято было прогуливаться поздним вечером в районе порта. Тем более в одиночку… Впрочем, одиночество Тютчева можно было считать относительным — с некоторых пор за ним почти неотступно следовала парочка невыразительных личностей, принадлежность которых к полиции не вызывала ни малейшего сомнения даже у мальчишек-водоносов… Не секрет, что подавляющее большинство русских в начале девятнадцатого века черпало свои представления о Греции в основном из школьных и университетских учебников по древней истории. Однако то, что увидел здесь Тютчев, настолько же отличалось от этих представлений, насколько язык древней Эллады, который довольно неплохо знал молодой дипломат, отличался от языка новогреческого, на котором объяснялись между собой современные обитатели солнечной Навплии. Жизнь греков была публичная — они с утра до вечера проводили время в кофейнях, читая журналы, которых в столице уже появилось три или четыре, играли в кости или на бильярде, рассуждая о торговых делах, болтали и только на ночь приходили домой, — поэтому Тютчев довольно быстро составил о ней свое собственное мнение. Навплия олицетворяла собой все противоречия и несуразности переходного периода от древнейшей истории к ее новейшему продолжению. В толпе, составлявшей местное народонаселение, меньше всего было однообразия — городок, волей случая ставший столицей возродившегося государства, соединял в себе представителей разнородных племен, которые от времени Ахиллеса и Гектора никогда не сливались в единую национальную массу. Торгующая на базарах толпа уже силилась переродиться на европейский лад, однако на каждом шагу попадались континентальные жители в широких юбках-фустанелах, своеобразно одетые островитяне, азиаты в широких шароварах и чалмах, египтяне в плащах с капюшонами и даже католические монахи… |