Книга Последний выстрел камергера, страница 74 – Никита Филатов

— Вы имеете в виду Фалльмерайера?

— Да, но, конечно же, не только его. По моему мнению, как раз в среде писателей и журналистов легче всего найти людей, готовых продаться за деньги или за минутную славу.

— Ну, вот в этом я с вами, пожалуй что, соглашусь… — кивнул Бенкендорф. Отойдя от окна, он вернулся к столу и продолжил: — Федор Иванович, следует признать, что ваша докладная записка появилась на свет как нельзя вовремя. Полагаю, вы уже прочитали пасквиль некоего де Кюстина под названием «Россия в 1839 году»?

— Да, разумеется, Александр Христофорович.

— К сожалению, господин де Кюстин только сформулировал те представления, которые давно имеет о нас весь свет и даже мы сами. Совсем недавно в беседе со мной государь высказал мнение, что подобная публикация нанесла России ущерба не меньше, чем высадка на кронштадтские форты какого-нибудь вражеского десанта. — Бенкендорф посмотрел в глаза Тютчеву. — Говорят, в Петербурге вы бываете в доме Елагиных-Киреевских?

— Это мои старинные и добрые знакомые.

— И каково ваше мнение о господине Чаадаеве? Он ведь, кажется, тоже там часто бывает?

— Безусловно талантливый и образованный человек… Кстати, мне он вовсе не показался сумасшедшим, — пожал плечами Федор Иванович.

— Допустим… — с большим сомнением покачал головой Бенкендорф. — А некто господин Герцен?

— Александр Иванович, если не ошибаюсь? — не без труда припомнил Тютчев. — Нет, он тоже не произвел на меня особого впечатления.

— Отчего же?

— Оттого, наверное, что я слишком долго прожил за границей и предостаточно насмотрелся там на кухонных демократов подобного рода.

— Оно, конечно, так, сударь мой… — вздохнул Александр Христофорович. — Да вот беда: у нас тут Россия, а не Европа. И то, что на культурной немецкой почве дает всходы вполне невинные и даже приятные взгляду, на наших отечественных черноземах может прорасти весьма ядовитыми, опасными сорняками. — Начальник русской политической полиции открыл массивную кожаную папку с золотым тиснением и достал из нее лист бумаги. — Вот послушайте-ка: «Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от того скверного управления, какое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем...» Как полагаете, кем сие сказано?

— Маркиз де Кюстин? Кажется, несколько напоминает по стилю.

— Нет, господин Тютчев, не угадали! Сам государь император Николай Павлович написал это мне собственноручно по возвращении из инспекционной поездки по южным губерниям. Ведь он честнейший человек, подлинный рыцарь, источник власти… Казалось бы, от него исходят все мероприятия, а между тем, куда ни посмотришь — везде неустройство, беспорядок, казнокрадство, взятки! Государь изъездил всю Россию, и везде одно и то же, а на окраинах еще хуже, чем в центре… Да и то сказать: откуда же возьмутся в достаточном количестве такие чиновники, которые были бы прилежны, точны, трудолюбивы, охотно погружались бы в мелочи службы — и при этом проявляли бы подлинную бережливость при израсходовании государственных средств?

Никто лучше, чем Александр Христофорович Бенкендорф, шеф тайной политической полиции, не представлял себе всю сложность и неустойчивость нынешнего внутреннего положения государства.

Все попытки отгородиться от вредоносного западного влияния оказались по сути своей безуспешными и не вызывали в российском обществе ничего, кроме раздражения и недовольства. Государь ограничил приглашение иностранных воспитателей и воспитательниц в дворянские дома, молодежи только в виде особого исключения позволялось теперь учиться в западных университетах. Разрешения на заграничные поездки предоставлялись дворянам на пять лет, а остальным русским подданным на три года — и все равно ни эти меры, ни даже суровая цензура, царившая и на границе, и внутри империи, не могли остановить распространения так называемой свободной мысли…