Книга Ульяна. Хозяйка для кузнеца, страница 28 – Таша Ким

Матвей тяжело вздохнул.

— А потом она заболела. Кашель начался... Сначала тихо так, покашляет и пройдёт. А потом всё хуже и хуже. Горячка её била по ночам. Я к знахарке носил, трав она каких-то давала... Не помогло.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я ведь даже не помню, когда она в последний раз улыбнулась по-настоящему. Всё лежала да на Тимошку смотрела. А я... я работал. Думал, если денег заработаю много, лекаря из города привезу... Думал, это главное.

Он поднял на Ульяну глаза, полные давней вины.

— Не успел я. Зима была лютая... Сгорела она за месяц. Сын только-только ходить начал

Голос его сорвался на шёпот:

— Я после этого как неживой ходил. Дом есть, сын есть... А жизни нет. Пусто всё было. Серо. Я в кузнице до изнеможения работал, чтобы домой не идти. Чтобы тишины этой не слышать. Петровна с сыном помогала. Она ведь одинокая. Муж помер, детей младенцами схоронила, а больше Бог не дал.

Он замолчал надолго. В избе было слышно только потрескивание свечи да сонное бормотание маленького Тимоши.

— А потом появилась ты, — его голос снова окреп, но теперь в нём звучала не боль, а теплота. — Сначала я злился на Аграфену: зачем сироту мне навязала? Зачем мне чужое горе? А ты... ты ворвалась в мой дом как вихрь.

Он протянул руку и нежно коснулся её щеки.

— Ты не боялась ни огня в печи, ни грохота молота по ночам. Ты смеялась! Громко! Искренне! Ты Тимошу к себе прижимала так, будто он твой родной сын всегда был.

Матвей встал и прошёлся по избе, словно ему было тесно от переполнявших чувств.

— Ты вернула мне сына, Ульяна. Понимаешь? Не просто «присматривала», а «полюбила». Он с тобой ожил. Он смеётся. Он бегает. Он любит твои чудные сказки. Да и сам их люблю.

Он остановился перед ней и посмотрел сверху вниз с невыразимой нежностью:

— Ты вернула жизнь мне самому. Я раньше просто существовал. Дышал, ел, работал как вол... А сейчас я живу! Я с тобой разговариваю! Я смеюсь! Я придумываю эти твои маслобойки и ножи для резки!

Он сел перед ней на корточки и взял её руки в свои огромные ладони.

— Ты — свет в моём окне. Ты наполнила этот дом теплом и запахом свежего хлеба. Ты научила меня видеть красоту не только в раскалённом металле, но и в улыбке сына, и в твоих глазах по утрам.

Он прижался лбом к её коленям:

— Боль от потери Агафьи... она никуда не делась. Но ты... ты словно наложила целебную повязку на старую рану. И теперь я могу дышать полной грудью.

Ульяна гладила его по волосам, по сильной шее, чувствуя, как под её пальцами расслабляются сведённые напряжением мышцы.

— Я люблю тебя, Матвей Фомич, — прошептала она так тихо, что он скорее почувствовал слова губами на своей макушке, чем услышал их.

Он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх:

— А я тебя... больше жизни люблю, Ульяна моя ненаглядная. Ты — моё спасение. Видимо правильно тебе матушка имя дала. Ты моё истинное счастье.

Он поднялся с коленей, легко подхватил ее на руки и прижал к своей груди.

-Любить тебя хочу, сейчас и всегда- горячим шепотом обжёг ей ухо, делая шаг к широкой кровати.

*****

Лето вошло в свою самую щедрую пору. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные гудением шмелей и запахом цветущего клевера. Лес оделся в полный зелёный наряд, а поля, ещё недавно бывшие чёрными и голыми, теперь колыхались под ветром густыми, сочными травами. Пришла пора сенокоса — самого важного и весёлого события лета.