Книга Ульяна. Хозяйка для кузнеца, страница 9 – Таша Ким

Тело Ульяны, молодое и крепкое, отозвалось на жар благодарной дрожью. Здесь, в этом маленьком деревянном мире, Юля впервые за всё это время почувствовала странное, почти забытое умиротворение. Не было ни суеты сборов, ни тяжёлого взгляда Матвея, ни чужих воспоминаний. Был только сухой жар, запах берёзы и возможность смыть с себя не только дорожную пыль, но и липкий страх неизвестности.

Она плеснула водой на раскалённые камни, и пар с шипением окутал её плотным облаком. Взяв жёсткую мочалку и кусок тёмного, пахнущего щёлоком мыла, она начала яростно тереть кожу, словно пытаясь содрать с себя прошлое. Когда она вышла из бани, чистая и распаренная, чувствуя невероятную лёгкость во всём теле, солнце было уже высоко. Снег сверкал бриллиантовыми россыпями и почему-то пахло яблоками.

В избе её ждал Матвей. Он сидел у печи, подбрасывая поленья в огонь. Тимоша уже не спал — он сидел на лавке, болтая ногами в вязаных чулках, и грыз сухарик.

— Ожила? — хмыкнул Матвей, увидев Юлю. — Ну, раз так, пошли хозяйство смотреть. — он на секунду запнулся, но тут же продолжил твёрдо: — Ты теперь хозяйка, все знать должна.

Он поднялся — огромный, заполняющий собой всё пространство избы — и шагнул к сыну.

— Ну-ка, малец, одеваться будем.

Матвей одевал сына с той же уверенной сноровкой, с какой делал всё остальное. Он натянул на Тимошу тёплую рубашку, поверх неё — жилетку из овчины, на ноги — валенки.

— А шапку? — пискнул Тимоша.

— А шапку сам! — строго сказал отец.

Мальчик деловито сполз с лавки и достал из-под неё шапку-ушанку. Матвей лишь поправил её на голове сына и легко подхватил его на руки.

— Идём, Ульяна.

Они вышли во двор. Морозный воздух после жара бани казался Юле ледяным и кристально чистым. Небо было пронзительно синим, чистым, практически без облаков. Но разглядывать небесную синь было некогда, нужно было знакомиться с хозяйством.

Прямо за домом стоял крепкий сарай.

— Корова у нас Зорька, — глухо сказал Матвей, открывая дверь в тёплый хлев.

В лицо ударил густой запах сена и тёплого навоза. В полумраке блеснули большие влажные глаза. Корова была огромной, рыжей с белыми пятнами. Она повернула голову к вошедшим и тихо промычала.

— Тихо, Зорька, свои, — Матвей погладил её по широкому боку свободной рукой.

Тимоша на руках отца с любопытством тянулся к корове.

— Му-у-у! — громко сказал он.

Матвей усмехнулся уголком губ — это была первая улыбка, которую Юля увидела на его лице.

— Верно. Это Зорька. Она молоко даёт. Ты молоко любишь?

Тимоша энергично закивал головой.

Из сарая они прошли в небольшой загон под навесом.

— А это наши поросята,— представил Матвей двух розовых поросят, которые с хрюканьем бросились к загородке в надежде на угощение.

Рядом, в другой загородке, суетились куры, выискивая в утоптанной соломе остатки корма.

— А вон там — курятник. Куры яйца несут. Хозяйство небольшое, но своё. С голоду не помрём.

Юля шла за ними молча, впитывая каждое слово и каждый образ. Это был её новый мир. Не глянцевый мир блогеров и дорогих ресторанов, а настоящий, живой мир земли и труда. И этот суровый мужчина с ребёнком на руках был его хозяином.

Тимоша уже не стеснялся незнакомой тёти. Он вертелся на руках у отца и всё норовил показать ей то курицу («Ко-ко!»), то поросёнка («Хрю-хрю!»). Его звонкий детский смех разносился по заснеженному двору, и Юле казалось, что этот звук делает суровый зимний вечер теплее и светлее.