Книга Ульяна. Хозяйка для кузнеца, страница 11 – Таша Ким

Юля понимала логику этого мира. Женщина — часть имущества мужа, как корова или изба. Её долг — рожать детей и угождать супругу. Но как лечь в постель с этим огромным, угрюмым незнакомцем? С человеком, который за весь день сказал ей от силы десяток слов и смотрел на неё так, словно она — загадка, которую он не может разгадать?

Скрипнула половица. У кровати показалась массивная фигура Матвея. Он уже снял рубаху, оставшись в одних портках. В полумраке его тело казалось высеченным из тёмного камня.

— Ложись, — глухо бросил он, проходя к кровати.

Юля вздрогнула и торопливо отодвинулась к самому краю, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. Матвей лёг с другого края, вытянувшись во весь свой немалый рост. Кровать прогнулась под его весом.

Наступила тишина, густая и вязкая. Юля слышала только стук собственного сердца, который казался ей оглушительным. Она ждала. Ждала прикосновения, грубого слова, приказа... чего угодно.

— Ты чего дрожишь? Замёрзла? — его голос прозвучал неожиданно близко.

Юля сжалась ещё сильнее.

— Н-нет... просто...

Матвей тяжело вздохнул и перевернулся на бок, спиной к ней.

— Спи. Завтра доить Зорьку рано утром. Если проспим — она нам всё молоко в вымени пережмёт, потом болеть будет.

Он говорил это так буднично и спокойно, словно они были старыми друзьями или братом с сестрой, а не новобрачными в первую ночь.

Юля не верила своим ушам. Напряжение, сковывавшее её тело стальным обручем, начало медленно отпускать. Он не тронул её. Не потребовал ничего.

— Ты... ты не будешь... — начала она шёпотом и осеклась, не зная, как закончить фразу.

Матвей снова вздохнул.

— Я что, зверь какой? Ты три дня в горячке лежала, еле живая. На тебе лица нет. Думаешь, я не вижу? Аграфена сказала — память ты потеряла. Тебе сейчас покой нужен, а не... — он замолчал, подбирая слово. — ...не мужицкие утехи.

Он помолчал секунду и добавил тише:

— Да и я... не в том я состоянии сейчас для этого.

В его голосе Юле послышалась не только усталость тяжёлого дня, но и глухая тоска по той, первой жене, чей сын спал сейчас на печи.

Она медленно расслабилась. Страх уступил место неловкости и... благодарности? Он оказался не тем монстром, которого она успела себе вообразить в панике.

Матвей натянул одеяло повыше и затих.

Юля ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Но теперь страх сменился другими мыслями. Она думала о завтрашнем дне: о корове Зорьке, о каше на завтрак, о том, как вести себя с Тимошкой.

Постепенно тепло и усталость взяли своё. Глаза начали слипаться. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон, — это странное чувство безопасности. Здесь, на краю этой огромной кровати, рядом с этим молчаливым гигантом, ей было спокойно.

Она уснула первая.

Юля проснулась не от крика петуха, а от осторожного, но твёрдого прикосновения. Чья-то тяжёлая рука легла ей на плечо и легонько, но настойчиво потрясла.

— Ульяна. Пора.

Голос Матвея был сиплым со сна, но в нём не было и тени мягкости. Это был приказ, который не обсуждается. Юля резко села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. В избе было темно, лишь узкая полоска серого света пробивалась сквозь волоковое окно под самым потолком. Рассвет ещё даже не думал наступать.

Матвей уже был на ногах. Он стоял у печи, огромный, в одних холщовых штанах, и раздувал угли, чтобы запалить лучину.