Книга Надоевшая, страница 97 – Сашетта Котляр

— Заткнись и найди лучше сначала эту мразь. Потом выяснять отношения будешь.

Пораженно уставившись на меня, он, тем не менее, кивнул и набрал чей-то номер. Спустя несколько мучительно долгих минут он отрывисто пробормотал в трубку указание, обращенное, очевидно, к Василию.

— Марину Гришкевич найти и привести к отцу в кабинет. Это она… она наша крыса.

Ему что-то ответили и лицо его вытянулось, сделавшись еще более шокированным, чем минуту назад. Сбросив звонок, он обратился уже к нам.

— Он знал. И отец тоже. Мама… была в курсе, кто помог подстроить ее аварию. Мне велено делать вид, что она все еще «своя», тебе — не показываться ей на глаза. Пошли в дом. Расскажешь, кто ты и куда дела мою наивную и робкую Владу, — он невесело усмехнулся, заставив меня пожелать начистить его физиономию. Действительно, куда это я ее дела…

Я кивнула, и, вылезла наконец из машины, шепнув Виталику, чтобы убирался домой, поддерживать мать перед похоронами. Не хватало еще, чтобы он в таком состоянии оправдывался перед моим дорогим «другом». Да, раньше я надеялась, что он сам все расскажет, но… Меня охватила злость и одновременно с нею понимание: любое давление извне сейчас доломает парня окончательно, а для того, чтобы вытащить его из петли я была слишком далеким от него человеком. Так что оставалось лишь отправить его домой и взять задание «Убеди Белоусова, что крыса у него под носом всего одна» на себя. Тем более, что по сути так оно и было. Тем более, что я была на него зла за идиотскую отповедь и за все, что он натворил за последнее время. Я злилась редко, очень редко, чаще пребывая в отчаянии или в состоянии горя и паники, но уж если злилась… Всю душу вытрясу.

Виталик устало кивнул, и одними губами прошептал: «Спасибо». А я прошла за Белоусовым в дом, отстраненно замечая, что он уже слегка посинел от холода. Отчего-то зло подумалось, что ему полезно. В знакомой обстановке я немного остыла, и, усевшись на любезно предложенное младшим хозяином дома кресло, все тем же не своим тоном язвительно полюбопытствовала:

— Где Марина? Я не хочу, чтобы она слышала то, о чем я буду говорить.

— С мамой. Лицемерно улыбается и изображает заботливую сиделку, — лицо парня, севшего прямо на пол, скрестив ноги, исказила ненависть, такая яркая, что я почти посочувствовала Марине. На тоне это, впрочем, никак не отразилось. Он был бесстрастен, по всей видимости, решив разнообразия ради делать выводы после моего рассказа. — Можешь говорить, в ближайшее время тебя никто не подслушает.

— Отлично. Тогда, во-первых, не смей меня называть «своей Владой», — он дернулся, как от удара. — Ты потерял это право тогда, в заброшенном классе. Стоило сказать об этом раньше, но мне не хватало силы воли. Сейчас… хватает. Я устала бояться, устала переживать всякий ужас, и устала от всего этого, что творится вокруг меня последнее время. И я знаю, из-за чего ты это сделал. Только вот… Если ты думаешь, что это тебя оправдывает, то ты клинический идиот. Наоборот. Ты счел меня настолько тупой и неспособной о себе позаботиться, что лишил права выбора. Это хуже, чем обычное пари. Потому что предательство означало бы, что ты мне теперь никто. А это… Это означает, что ты ни в грош меня не ставишь.

— Ты собиралась рассказывать, что произошло двадцать восьмого, а не гневно меня обличать, — язвительно заметил Спайк. Как и всегда, он не поверил ни единому моему слову, без труда читая меня между строк. Злость, обиду, желание прикрыть кого-то и бессильную ярость от осознания, что я вечная жертва и никому не в состоянии помочь. То бишь, мои истинные чувства.