Книга Его грешная одержимость, страница 27 – Виктория Кузьмина

Подхожу и сажусь рядом, стараясь не потревожить. Но стоит мне только опуститься на край кровати, как его глаза открываются. И я замираю.

Потому что они странные.

Серого нет. Они почти чёрные, и он смотрит ими не по-сонному, а с интересом, с осознанностью, которой у четырёхлетнего ребёнка не должно быть после пробуждения. Он садится, подползает ко мне, принюхивается, и это движение такое взрослое и инстинктивное, что у меня по спине проходит что-то холодное. Потом обнимает меня за шею и утыкается в неё носом.

— Мама… ты плиехала. А чем так пахнет?

От вопроса у меня сердце сжимается.

— Плохо пахнет? — обнимаю его, глажу по спине. — Хочешь, я схожу помоюсь…

— Нет! — вцепляется крепче, возмущённо сопя. — Мне нлавится. Не нузно мыться.

Прижимаю его к себе плотнее, зарываюсь лицом в волосы и закрываю глаза. Он чувствует запах отца. Тянется к нему, не зная, что это он. Просто чувствует что-то родное в этом запахе, что-то тёплое, своё, и тянется инстинктивно. Кровь и инстинкт не обманешь.

Сегодняшний день вывернул всё наизнанку и перекрутил так, что я не знаю, как смотреть на всё это теперь. Но после этой его реакции что-то внутри меня тихо и неудобно признаёт то, что я гнала от себя всё это время. Возможно, я не была права, когда решала всё в одиночку. Возможно, стоит рассказать Каину. Разрешить им видеться. Но гарантий, что он не заберёт Кая, не было тогда. Нет их и сейчас.

Пока приводят сонного врача и готовят оборудование для переливания крови, я успеваю быстро переодеться. Захожу в ванную, смотрю на своё отражение и вздрагиваю.

Растрёпанная.

Глаза до сих пор горят. На губах несколько ранок, и я не могу с полной уверенностью сказать, что это я их прокусила сама, а не Каин.

А шея… Шея цветёт. Укусы и яркие алые пятна покрывают все открытые участки, а на месте, где стоит метка, две царапины от его клыков. Господи. Мы оба потеряли себя и сошли с ума в тот момент. Что мы творили? Что я позволяла ему делать.

Умываюсь холодной водой до тех пор, пока кожа на щеках не начинает гореть, и возвращаюсь.

— Мама, ты же будешь со мной?

Кай уже переодет в майку и шорты, сидит на кровати и смотрит на меня серьёзно, как умеет только он. Врач и Мирей стоят в комнате, расставлено несколько приборов и капельниц. На меня не смотрят и я благодарна им за тактичность.

Подхватываю Кая на руки, укладываюсь с ним рядом на кровать, пока ему ставят капельницу. Он даже не морщится. Просто смотрит. Привык. А меня от этого спокойствия разрывает так, что приходится сжать зубы, чтобы не показать ему этого. Потому что боль — это не то, к чему дети должны привыкать. Не в четыре года. Не в десять. Никогда.

Врач, зафиксировав показания приборов, говорит тихо:

— Это займёт пару часов, и лучше бы ему поспать. Не хочу вас ни к чему принуждать, но настоятельно рекомендую попробовать выпустить феромоны. Сами знаете, как благотворно они влияют на детей.

Киваю. Глажу Кая по голове, и он лежит на мне, дышит в шею, и постепенно его дыхание выравнивается. Становится медленным и тяжёлым. Он расслабляется, растекается по мне, ведь залез сверху. Но я совершенно не против если ему хоть немного будет легче от этого, чувствую, как его пальцы разжимаются на моей футболке.

Раньше так не было. При переливании и фильтрациях он всегда нервничал, ёрзал, не мог найти себе места, и это изматывало нас обоих. А сейчас просто спит. Как будто наконец-то что-то нашлось, что держит его спокойным.