Книга Его грешная одержимость, страница 98 – Виктория Кузьмина

Его голодный, хищный взгляд мгновенно и безжалостно опалил моё обнаженное, дрожащее от предвкушения тело, оставляя на коже невидимые ожоги, и внутри всё пело, задыхаясь от счастья и сладкой боли одновременно. В этот момент я отчетливо поняла, что больше никогда в жизни не хочу, чтобы он так смотрел хоть на кого-то, кроме меня. Ни на одну омегу в этом чертовом мире. Никогда.

Ведь он только мой.

В тусклом свете, что заливает спальню серебристым полотном, я стою на пороге и не двигаюсь.

Меня дико разрывает от желания кинуться внутрь голодным зверем, взять её прямо сейчас, не давая ни себе, ни ей времени на мысли.

Но ноги словно приросли к полу. Потому что то, что я вижу, слишком хорошо, чтобы торопиться. Слишком хрупко, чтобы разрушить это одним неосторожным движением.

Грудную клетку разрывает от того, как сильно я хватаю воздух, в котором исчез любой намёк на кислород. Я не могу насытится. Хочется больше, но это разорвет мне легкие. Сейчас есть только её аромат. Аромат моей женщины. Моей течной омеги, которая разворотила комнату и вытряхнула все вещи из шкафов, затащила их на кровать и создала кокон. Окружила себя моим запахом. Искала меня пока меня не было рядом.

От этой мысли в груди горит так, что любой огонь рядом с этим покажется детской спичкой.

Делаю шаг.

Зрение становится туннельным. В глазах только линия до кровати, кровать и венец творения на ней. Моя женщина.

Шёлк волос рассыпан по подушке. Моя рубашка на ней застегнута лишь на несколько пуговиц… Одно плечо открыто, ткань сползла, и я вижу, что одного движения хватило бы, чтобы она исчезла. Вижу нежный разворот плеч, хрупкие ключицы, длинную шею, изогнутую слегка назад. Плавные изгибы тела под тонкой тканью, которая скрывает ровно столько, чтобы воображение работало быстрее разума.

Она самое прекрасное создание, которое я видел.

И она моя.

Юна поднимается медленно, опираясь на руки, с закрытыми глазами ведёт носиком по воздуху, принюхивается, ищет. Я замираю как сопливый юнец, которому и двадцати нет. Засматриваюсь, и это редкость, потому что я привык брать, немедля, привык знать чего хочу и идти к этому напрямую. Но сейчас я стою и смотрю, потому что это зрелище можно разглядывать бесконечно.

Она открывает глаза.

Смотрит на меня мутно, жарко, без единого грамма осознанности, только инстинкт, только зов, только глубокая суть, которая сейчас говорит громче всего остального. Языком проводит по пухлым губам. Медленно, не торопясь, и мысли вышибает к чёрту из моей головы со скоростью, которой я не ожидал от себя.

Наклоняется вперёд, опираясь ладонями на кровать, и в этой позе плавный изгиб спины создаёт нечто настолько близкое к греху, что я слышу, как рычание поднимается из груди само собой, без моего участия.

— Альфа… — голос сплошной приказ с рычащим мурлыканьем, которое идёт из самой глубокой её сути, из того места, где живёт её омега. — Иди ко мне, мой альфа…

Мой.

Это слово разбирает меня на части и собирает обратно за одну секунду.

Последние сантиметры между мной и кроватью я преодолеваю так, что не успеваю отследить собственного движения. Одно мгновение я стою у порога, следующее уже нависаю над ней, ладони по обе стороны от её тела вдавлены в матрас, и она запрокидывает голову, открывая шею, и улыбается, оголяя маленькие клычки.