Книга Слепая истинность. Невозможно простить, страница 71 – Кристина Юраш

Лотар резко повернулся ко мне. Даже сквозь повязку я ощутила тяжесть его неодобрения.

— Я не хочу, чтобы ты лезла в эту грязь! — его голос стал строгим, жестким. В нем прорезалось то самое властное начало, которое когда-то пугало меня до дрожи. — Это не твое дело, Сиби.

Я посмотрела на его профиль. На сжатые губы. На напряжение в челюсти. Он пытался защитить меня. От себя? От мира? От того, что творится в его залах суда?

— Поверь, я видела своими глазами много грязи, — заметила я тихо. В горле пересохло, но я заставила себя продолжить. — И думаю, что меня это вряд ли напугает. Несите дела... Мы постараемся все разобрать.

Я сжала спинку кресла, в котором сидел Лотар. Дерево было гладким, отполированным временем и руками предыдущих владельцев. Под моей ладонью чувствовалась вибрация его мышц. Он был напряжен, как струна.

Секретарь посмотрел на нас обоих. В его глазах мелькнуло сомнение, но взгляд герцога, направленный в пустоту, был весомее приказа.

— Как скажете, — пробормотал мужчина, пятясь к двери. — Я... распоряжусь.

Дверь закрылась, отрезая свет и чужие глаза. Мы снова остались одни. В темноте. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Напряженной. Будто после грозы, когда воздух еще дрожит от разрядов.

Лотар молчал. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Я стояла рядом, не убирая руки с кресла. Мне нужно было чувствовать опору. Ему, возможно, тоже.

— Я понимаю, что причиной грязи, которую ты видела, был я, — произнес он наконец. Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из глубины себя, где они ржавели от стыда. — Если бы я мог, то присудил бы сам себе высшую меру наказания за то, что сделал.

Я вздрогнула. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как гильотина.

— Высшую? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти неслышно.

— Да, казнь через позорное повешение, — твердо произнес Лотар.

В его голосе не было страха смерти. Было принятие. Холодное, расчетливое принятие вины. Он действительно считал себя достойным петли.

Мое сердце сжалось от боли. Физической, острой боли, словно кто-то пропустил крючок через грудную клетку и дернул. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: он стоит на эшафоте. В простой рубахе. Без герцогского плаща. Толпа внизу. Веревка на шее. Его голова склоняется...

Нет.

Мне хотелось крикнуть. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого приговора. Я крепче сжала спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Дерево казалось единственным, что удерживает меня в реальности.

— Я... — наконец произнесла я задумчиво. Слова искали путь сквозь ком в горле. — Я не думаю, что это заслуживает высшей меры...

Я смотрела на него. На белую повязку. На то, как он сидит, словно король, потерявший королевство, но не потерявший достоинства.

— Почему? — его голос был хриплым, уставшим. В этом вопросе не было надежды. Только искреннее непонимание.

— Потому что... — начала я. И осеклась.

Что я могла сказать? Потому что я все еще люблю тебя? Нет, это было слишком сложно, слишком запутано. Потому что ты нужен мне? Потому что без тебя я тоже погибну? Потому что я сама виновата?

Сердце шептало. Я слышала его стук в ушах, громкий, требовательный. Я вспоминала слова папы Эдгара, сказанные вчера в коридоре: «Слушай сердцем». Но что оно говорило сейчас? Оно не кричало о справедливости. Оно ныло от жалости. От странного, извращенного чувства общности.