Книга Плохая учительница, хороший снайпер, страница 102 – Марианна Красовская, Юлия Стешенко

— Я все понял, отец. Прости меня, — присев на корточки, Алекс заглянул в бледное, покрытое холодной испариной лицо. — Я не хотел, чтобы наш разговор закончился вот так вот.

— Ничего, — голос у отца был тусклым, как шелест сыплющегося на камни песка. — Мы давно должны были обсудить это. Жаль, что все произошло именно так. Признаю: в этом есть и моя вина. Прости меня. Теперь ты оставишь эту дурацкую группу?

— Ни в коем случае. Теперь я обязательно продолжу занятия.

Не слушая больше отца, Алекс поднялся и вышел за дверь, аккуратно прикрыв за собой тяжелые деревянные створки.

Обычное для Каррингтона скрупулезное трудолюбие достигло новых, прямо-таки патологических высот. С нарастающей тревогой Хизер наблюдала, как Алекс, сурово сжав челюсти, загоняет ребят на тренировках до полусмерти. А вместе с ними загоняет и себя. Каррингтон наматывал какое-то астрономическое количество кругов по дорожкам парка, подтягивался и отжимался с механической неостановимой размеренностью метронома, а потом, взмыленный, как беговая лошадь, шел на полосу препятствий, отрабатывать слаживание.

В теории это было отлично. Молодой человек, осознавая приближение квалификационных испытаний, проявляет трудолюбие и прилежание. Мечта педагога, а не студент.

На практике нездоровое усердие Алекса Каррингтона пугало. Ребята еще не решались на открытый бунт, но уже начали роптать, а Сюзанн, отловив Хизер в углу, тревожно спросила, заглядывая в глаза:

— Дорогая, что происходит с Каррингтоном? Вы объяснились? Ты ему отказала? Ну зачем же ты была такой резкой… На мальчике лица нет.

Лицо на мальчике очень даже было — мрачная, окаменевшая в самопожертвенном остервенении рожа, исчерканная подсыхающими порезами от бритвы. Но в целом Хизер отлично поняла, о чем говорит Сюзанн.

— Нет. Мы не объяснялись. Но, видимо, объясниться придется.

Тщательно рассчитав время, Хизер перехватила Каррингтона за полчаса до начала тренировок. Одетый в мягкие шерстяные штаны и свободную белоснежную рубашку, он отрабатывал перемещение динамической линзы, стремительно гоняя щит из стороны в сторону и вращая им, как опытный матадор — плащом.

— Очень хорошо, господин Каррингтон. Просто замечательно, — Хизер зааплодировала, и эхо коротких хлопков сухой дробью зарикошетило по залу.

Каррингтон, запнувшись, остановился, словно врезался в невидимую стену.

— И вам доброе утро, госпожа Деверли, — он медленно, словно нехотя, обернулся, небрежным движением руки уничтожая щит. — Я думал, в такую рань в зале никого не бывает.

— Простите, что обманула ваши ожидания. Но в такую рань в зале действительно должно быть пусто. Студенты сейчас завтракают. Вы не голодны, господин Каррингтон?

— Я выпил кофе. Не хочу наедаться перед тренировками, от этого случается несварение, — судя по сумрачной физиономии, несварение для Каррингтона было сейчас наименьшей проблемой. Наверное, следовало бы как-то тактично повести разговор в нужную сторону, но делать этого Хизер не умела. Поэтому не стала даже пытаться.

— Я слышала, в прошлую пятницу в академию приезжал ваш отец.

— Да, — рот у Каррингтона судорожно дернулся. — Небольшой семейный визит.

— Выражение теплых родительских чувств?

— Именно так.

— Горничные рассказывают, что свои чувства генерал выражал весьма… громко. И энергично.