Книга Плохая учительница, хороший снайпер, страница 97 – Марианна Красовская, Юлия Стешенко

Наверное, в этом заключалась какая-то глубокая метафора. А может, и не заключалась. Алекс был не силен в метафорах.

— Приветствую. Рад тебя видеть, отец, — ровным голосом поздоровался Алекс. Сидящий у окна генерал Каррингтон не соизволил оглянуться, и Алекс видел над креслом его ровные, словно вычерченные по линейке плечи. И крупную круглую голову, на затылке у которой уже проступало предательское пятно будущей лысины.

Интересно, Алекс тоже с возрастом облысеет? Или пойдет в мамину линию — у баронета Гарольда Таунсли до старости сохранилась роскошная золотая грива, едва тронутая нитями седины.

Было бы, пожалуй, неплохо.

Если Алекс, конечно, вообще доживет до старости.

Если генерал не пришибет его прямо здесь и сейчас.

— Отец? Ты хотел меня видеть? — Алекс шагнул в гостиную, беззвучно прикрыв за собой дверь. Словно отсекал последний путь к бегству.

Генерал Каррингтон молчал. Тишина в комнате сгущалась, липкая и мерзостная, словно протухший белок. Алекс чувствовал, что нужно что-то сказать. Окликнуть отца еще раз. Задать вопрос. Неловко, без юмора пошутить — Алексу никогда не удавались шутки.

Сказать хоть что-то, разбить это молчание, затягивающееся на шее, словно удавка.

Уступить. Поддаться.

Отец все так же смотрел в окно, неподвижный, как статуя. Алекс облизал губы внезапно пересохшим языком, расправил плечи и сделал шаг назад, с усилием принудив себя выйти из позы «рядовой, вольно».

И промолчал.

Тишина длилась. И длилась. И длилась. Только когда молчание из тягостного стало очевидно нелепым и нарочитым, генерал Каррингтон наконец прокашлялся.

— Нет. Не хотел.

Когда-то давно, в детстве, Алекса от такого короткого, ничего не объясняющего зачина начинало трясти. Не в силах вынести неизвестности, он начинал оправдываться — во всем подряд, наугад, вываливая перед великим и грозным божеством все свои позорные прегрешения. Отец выжидательно молчал, наблюдая, как малодушие в его сыне разрастается, словно гангренозная рана в синюшной мертвеющей плоти. Молчал. Слушал. Запоминал. А когда смятение Алекса достигало максимальных высот, наносил свой удар — парировать который было уже невозможно. В чем бы отец ни обвинил Алекса, сил на сопротивление уже не было. Изгрызший себя, добровольно погрузившийся в осознание собственной греховной никчемности, он покорно принимал громы и молнии, сыпавшиеся на повинную голову.

Именно так все и происходило, когда Алекс был ребенком. Школьником. Подростком.

Вот только сейчас Алексу было двадцать. И он очень устал от всего этого дерьма.

Прислонившись спиной к холодной стене, он терпеливо молчал, предоставляя отцу самому начинать разговор. Раз уж он этого хочет. А если не хочет — пускай убирается обратно, туда, откуда приехал.

Какое-то время отец подождал — и снова перестарался, перетянул паузу, превратив трагедию в фарс. Но от поставленной цели не отступил.

— Да. Я не хотел тебя видеть. Сейчас в Камелоте проходят важнейшие совещания, посвященные некоторым событиям в Африке. Пока ты о них не знаешь, газеты об этом еще не писали.

А я знаю. Потому что я вершу судьбы людей — а ты всего лишь муравей на моем до блеска начищенном ботинке.

— Я должен был принимать в них участие. Должен был решать вопросы, от которых, возможно, зависит судьба африканских колоний. Но вместо этого я здесь, в Каледонии. Я этого не хотел.