Книга Зажмурься и прыгай, страница 59 – Юлия Стешенко

Хотя нет. Это уже мудацтво. Так нельзя. Нельзя настраивать Яську против ее родителей. Потому что… потому что у Яськи есть нормальная жизнь. И у Збышека она есть. Надежное будущее, перспективы, все то дерьмо, к которому так стремятся люди. У них это все есть.

Яське и Збышеку действительно лучше вернуться.

А Лесь… Лесь как-нибудь сам справится. До этого же справлялся.

Но черт! Черт-черт-черт! Как же не хочется, как жаль этот единственный день — и как жаль все те дни, которые могли бы случиться.

Господи. Ну почему все так плохо. Почему всегда и все плохо⁈

— Вот. Готово, — улыбнувшись, Збышек помог Яське выпутаться из рубашки. — Ну что? Теперь идем?

— Да. Идем, — Яська пригладила всклокоченные волосы, посмотрела на руки и обтерла их о штаны. — Я не сильно грязная?

— Нет. Нормальная, — Збышек посторонился, пропуская ее к двери. И вышел следом. А Лесь остался стоять, до боли сжимая кулаки. Как идиот.

Тупица.

Господи, какой же бесполезный тупица.

Внизу уже зазвучали голоса, когда Лесь наконец-то проморгался, встряхнулся и тоже сбежал по лестнице. Сначала он чуть не врезался в Збышека — тот, утвердившись посреди коридора, загородил своей широченной спиной весь мир. Потом — Яську. Она остановилась ровнехонько на пороге, словно не могла решить, хочет заходить в кухню или все-таки нет. Сделав еще один осторожный шаг вдоль стены, Лесь наконец-то увидел супругов Гурских. Мать стояла прямо перед Яськой, комкая в руках носовой платок — бледная, измученная, но все равно удивительно красивая. Словно актриса на экране. Отец сидел на стуле, сгорбив костистые плечи, и укоризненно качал головой. Падающие из окна лучи солнечными зайчиками прыгали по его лысине.

— Яся… Господи, Ясенька, ну как ты могла, — выдохнула пани Гурская и сделала шаг вперед. В тот же миг Яська шагнула назад, и Лесь беззвучно скользнул к ней, тенью встал за спиной. Черт его знает, зачем. Просто так. На всякий случай.

— Ты очень нас напугала. Так нельзя, доченька, — пани Гурская протянула белую ухоженную руку. Аккуратный розовый маникюр ленденцово блеснул в солнечных лучах. Пани Гурская не коснулась Яськи, ее хрупкая, изящная ладонь повисла в воздухе немым укором.

— Ты обиделась на меня. Я понимаю, — голос у Гурской был мягким, как бархат, нежным, как кроличий мех. — Ты была разочарована, ты вспылила. Это совершенно естественно. Я тоже была подростком, я помню, каково это. Эмоции слишком сильные, их сложно контролировать. Это моя вина. Я должна была удержать тебя. Должна была найти нужные слова…

— Нет.

У Яськи голос был совсем не таким. Не нежным. Наоборот, напряженно вибрировал, как перетянутая струна, и Лесь потянулся было, чтобы положить ей руку на плечо. И остановился. Потому что как-то это неправильно — трогать девушку, когда на нее смотрят родители.

Ну, кроме случаев, когда ты жених. Или портной. Или врач-реаниматолог, им-то все можно.

Блядь. Какая же чушь в голову лезет.

— Нет, мама. Ты не должна была красть мое письмо. В этом проблема. А вовсе не в том, что ты не нашла нужные слова.

— Красть? Я⁈ Ясенька, как ты можешь… — в нежном голосе зазвенела обида, такая искренняя, такая болезненная, что Лесь внезапно почувствовал смущение. Почти стыд. Как будто он принимает участие в чем-то недостойном — и совсем не на той стороне, на которой следует быть.