Книга Я пересоберу ваш мир, страница 56 – Натали Карамель

— Ты, это... — заговорил он наконец. Голос был неуверенным, будто он подбирал слова. — Ты не думай. Я не для того тебя взял, чтобы... ну, ты поняла.

— Я поняла, — сказала я.

Он кивнул, удовлетворённый.

— Просто... один я. Жена померла пять лет назад. Дочь... ну, ты знаешь. Дом большой, управляться одному тяжело. А прислугу нанимать — деньги нужны. А у стражника жалованье небольшое.

— Я буду помогать, — сказала я.

— Грамотная, говоришь, — усмехнулся он. — Стирать, поди, не умеешь.

— Не умею, — сказала я. — Я училась на инженера.

Он остановился, повернулся ко мне. В свете фонаря я видела его лицо — удивлённое, растерянное.

— Инженер, — повторил он. — Женщина-инженер. Таких у нас не бывает.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой и пошёл дальше. Я не знала, что он думает. Может быть, что я сумасшедшая. Может быть, что опасная. А может, просто странная.

Мы свернули в переулок, потом в другой. Дома здесь были ниже, беднее. Ставни закрыты, на крыльцах — горшки с засохшими цветами. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок.

Григорий остановился у невысокого дома с черепичной крышей. Крыльцо покосилось, краска на ставнях облупилась, но дом выглядел крепким, ухоженным.

— Пришли, — сказал он.

Он открыл дверь, и мы вошли внутрь.

Пахло деревом, сушёными травами и ещё чем-то сладковатым, чужим. В темноте я различала очертания — печь, стол, лавки. Григорий чиркнул спичкой, зажёг лампу.

Маленькая кухня. Стол, покрытый выцветшей скатертью, на окнах — занавески с кружевами. Чисто, бедно, но уютно.

— Вот, — сказал Григорий. — Живи пока. Комната Кати... ну, дочки моей. Там кровать, стол. Вещи её я убрал, не успел ещё. Если что не так — извини.

— Всё хорошо, — сказала я.

Он кивнул и ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как зажигает ещё одну лампу.

Я прошла в комнату.

Маленькая, светлая. Кровать с железной спинкой, покрытая лоскутным одеялом. Стол у окна, на нём — пустая чернильница и перо. Шкаф в углу, на стене — вышитая картинка: цветы, птицы, чьё-то имя, вышитое красными нитками. «Катя». На подоконнике — горшок с сухой землёй. Когда-то здесь росло что-то живое.

Я села на кровать. Пружины скрипнули. Одеяло пахло лавандой.

В кармане лежал жетон. Я достала его, поднесла к свету лампы. Металл тускло блеснул. Гравировка: «Феникс».

Я сжала его в кулаке.

— Что я должна здесь сделать? — прошептала я.

Жетон молчал. Холодный, мёртвый. Никакой магии, никакого света. Просто кусок металла.

— Мира! — позвал Григорий с кухни. — Иди чай пить!

Я убрала жетон в карман и вышла.

На столе стояли две кружки, чайник, хлеб, нарезанный ломтями, и кусок сала на тарелке. Григорий сидел на лавке, опёршись локтями о стол.

— Садись, — сказал он. — Ешь.

Я села. Отломила кусочек хлеба, положила в рот. Жёсткий, кисловатый, но это был хлеб. Настоящий хлеб, пахнущий печью и мукой. Я ела медленно, маленькими кусочками, боясь подавиться.

Григорий смотрел на меня, не отрываясь.

Потом мы пили чай. Он был крепким, горьковатым, с каким-то травяным привкусом. Я держала кружку в ладонях, грелась. В доме было прохладно, но после камеры это казалось теплом.

— Григорий, — сказала я. — А где здесь можно найти работу? Я хочу работать.

Он поперхнулся чаем, закашлялся.

— Работу? — переспросил он, вытирая губы. — Женщине?