Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 31 – Александра Каплунова

Я дверь поширше распахнула, шагнула внутрь и будто попала в иной мир. В углу жаровня, от нее жаром тянуло сухим, не то что в прачечной. Угли багровели ярко, мерцали. Запах здесь царил железа, дыма и пота — тяжелый, но какой-то правильный, честный. Как подобает в кузне. Так, наверное, оно мне и представлялось.

Гаврила стоял у наковальни, спиной ко мне. Широкий в плечах, спина — как скала. Руки загорелые, сильные, в черных пятнах копоти, рукава-то закатаны до локтей, но все ж под тканью видно, как мышцы бугрятся тугими жгутами. Рубаха на нем влажная вдоль спины да потемневшая от жары, волосы взмокшие, прилипли к вискам. Он поднял молот и ударил — звон прошелся по воздуху, и искры, будто стая золотых мошек, взвились к потолку.

Я застыла у порога. Вот так картина, точно из русских сказок.

Гаврила же, похожу, меня сразу почуял. Повернулся, глянул на меня. Взгляд серо-стальной, колкий, внимательный. Не злой, но такой, что сразу чувствуешь — мимо него ничего не утаишь.

— Что, ухват не выдержал? — сказал он хрипловато, и только тогда я поняла, что все еще держу тот самый поломанный ухват в руках. Держу, а сама под взглядом этим пошевелиться не могу. Точно что-то первобытное в поджилках пробудилось и сковало всю мою фигуру.

Теперь-то мне ясно стало, чего Витка его так боялась.

Я-то думала преувеличивает Витка, чувствительная натура, но стоило ему оборотиться, как поняла: нет, вовсе не напрасно ушмыгнула прочь егоза.

Он стоял против света, огонь за спиной его широко пылал живой стеной. Точно сам Гаврила в пламени стоял. Видать, привычный к жару-то. Суровый, красивый по-мужицки, безо всякой мягкости. Скулы острые, как вырубленные, брови темные, борода короткая его облику суровости надбавляла лихо. А глаза — серые, как каленое железо, в глубине которых тлело опасное тепло. Алое, как если клинок над пламенем подержать, не для слабых. Вот вроде и отсветы просто, а чувство создается, что оно и правда внутри его сути тлеет.

Он глядел на меня прямо, по очевидности ожидая моего ответа. Не мигая. Да вот слова у меня в горлышке где-то и затерялись вдруг от духа его.

Во взгляде его не было ни злобы, ни приветствия, только ожидание, когда я, наконец, отомру и отзовусь. А я невольно думала, что Гаврила-Молот был как сама земля — терпеливый, но если уж двинется, то не остановишь. Может потому к нему и относились с опаской, что кожей чуяли — не забалуешь. Хиханьки-хахоньки не разведешь. И может потому у меня самой окончательно дыхание сбилось, когда он ко мне шагнул.

Думала, не сдюжу, попячусь. Но заставила себя ровнехонько стоять. И взгляд не отвела. Вот ведь каких людей только за жизнь свою не встречала, а чтоб вот такую удаль на себе прочувствовать, такого и не припомню.

— Да вот, — я все ж заставила себя отмереть. — Надломился.

Гаврила подвесил молот на крюк на стене и ко мне подошел. Я и тут не шелохнулась, вернее не попятилась. А ухват ему протянула.

Дома пришлось и правда повозиться, чтобы металл-то переломить, сделано было на совесть. Но вот Гаврила в руки его взял, покрутил, разглядывая. И на меня снова уставился.

И сразу мне ясно стало — понял! Все-то он понял, что это я нарочно сломала.

Но ни единая черточка на лице его не дернулась. Ни улыбки, ни усмешки, ни фырканья понятливого.