Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 42 – Александра Каплунова

Только после этого поднял на нас взгляд. Вздохнул тягостно.

— Что-то мне чудится, Дарья Никитишна, что я вас теперь почаще вижу, чем жену родную.

Я взгляд отвела. Ну что тут скажешь?

— Молчишь? Ну-ну, — проговорил он своим вязким, тихим голоском, подперев подбородок узловатой рукой. — А я ведь говорил, что добром не кончится…

Микула, перемазанный кашей, стоял, переминаясь, как мальчишка у учителя. Я — напротив, выпрямившись, хотя внутри комок тревоги уже рос. Даже пальцами в подол сарафана вцепилась. Тяготность события прямо кожей ощущалась. Если утром я готова была вовремя рот раскрыть, то теперь во взгляде Семена Терентьевича не было никакой заинтересованности. Только раздражение.

Как бы он мою идею теперь не отменил из-за этой выходки.

— Говорил я, — протянул Терентьич, от меня взгляд отлепляя и на недруга моего теперь уставляясь, — что ты, Микула, к этой бабе липнешь, как репей. А ты, баба, — он ткнул в мою сторону пером, — к неприятностям липнешь так же. Вот и свиделись снова.

Он щурился, словно на солнце, хотя свет шел сбоку. Его глаза скользили по нам, ничего не упуская. И злобу Микулы, и мою неловкость с опасливостью. Приказчик, как ни крути, наши судьбы в кулаке держит.

— А теперь, — он вздохнул сухо, — мне тут в людской сцены устраивают. При еде. Это ж кто мне теперь отчитываться будет? Ты? — он повернулся к Микуле. — Или ты? — уже ко мне. И не дожидаясь ответа, махнул худой рукой. — Никто. Конечно, никто.

Микула шагнул вперед, губой этак дернул, словно оскалиться хотел по звериному.

— Так и что ж это… — голосом злым, недовольным, — баба по ночам к кузнецу шастает, а потом мужиков кашей поливает. Так и не выпорете ее, что ли?

Терентьич повернул к нему голову медленно, с едва заметным прищуром.

— Ты язык-то прибери, Микула. А то так и до конюшни недалеко. Я-то знаю, куда она ходила. А вот ты, как водится, только языком чешешь.

— Как знаете… — ага, кажется, опростоволосился ты, добрый молодец.

Тот покраснел, но отступать не стал.

— А все ж... так нельзя, Семен Терентьич. Баба... как мужик, ей слова нельзя сказать.

— Да ну, — Терентьич склонил голову набок, в голосе зазвенела тонкая насмешка. — Слово то может и можно, а поклеп творить, это уже не по мужски. Еще и силу применять решил. Вот есть у тебя силушка, Микула, есть… А вот ума, как вижу, опять не завезли.

Микула на этом весь как-то подсобрался, точно и на Семена Терентьича мог бы броситься по желанию. Аж покраснел весь снова, затрясся. Мне даже страшновато сделалось. Но приказчику то, похоже, было нипочем. Он потер виски тонкими пальцами, как человек, уставший не от труда, а от чужой глупости.

— Знаете, — продолжил он уже тише, глаза прикрыв. Вдохнул, выдохнул. — Вы мне оба со своими склоками поперек горла.

Он откинулся на спинку стула.

— Выпороть… — произнес он, как будто пробуя слово на вкус. Я вся захолодела. — Это было бы, пожалуй, справедливо. — Он перевел взгляд на меня. Не злой, а холодно оценивающий. То ли прикидывал, сколько сдюжу, то ли реакции от меня ждал. — Женщина, что на мужика с плошкой... не то, чтобы обычное дело.

Микула повелся на это слово, как собака след поймавшая.

— Вот! Вот я и говорю — выпороть ее! Чтобы другим неповадно!

— Тсс, — приказчик приложил палец к губам. — Ты, Микула, помалкивай. Я решу. Не ты.