Онлайн книга «Ненужная жена ледяного генерала»
|
Черная трость в руке, на лице выражение человека, который уже успел выслушать глупость и теперь несет ее в себе как личное оскорбление.— Доброе утро, госпожа Невант.— Оно доброе?— Нет. Но традиции приветствий редко интересуются фактами.— Что случилось?Ортен окинул взглядом стражников.— Идемте. Плохие новости лучше звучат в архиве. Там хотя бы стены привыкли.Мы двинулись по коридору.Сегодня крепость была шумнее. Не громкая, нет. Карн-Эйд вообще не любил громких звуков. Но в воздухе стояло напряженное гудение большого дома, где все делают вид, что занимаются обычными делами, пока в подвале трескается фундамент. Слуги шли быстрее, чем вчера. Офицеры говорили тише. На дверях некоторых комнат появились новые таблички с именами, написанными крупно, почти грубо, будто люди боялись, что мелкие буквы крепость снова забудет.У лестницы мы встретили женщину с маленьким мальчиком. Она держала его за руку так крепко, что пальцы у ребенка побелели. Увидев меня, женщина вдруг поклонилась.Не низко, не торжественно.Благодарно.— Госпожа, — прошептала она.Мальчик спрятался за ее юбку и выглянул одним глазом.На его шее висел деревянный медальон с именем.Не украшение. Метка. Защита от забывания.Я остановилась.— Как его зовут?Женщина побледнела.— Риван, госпожа.Ответила слишком быстро. Как проверяла себя.— Риван, — повторила я и посмотрела на мальчика. — Хорошее имя. Держи его крепко.Он кивнул.Женщина прижала руку к груди и ушла.Ортен смотрел ей вслед.— За одну ночь в крепости сделали больше именных медальонов, чем за последние двадцать лет.— Боятся за детей?— За детей боятся даже те, кто обычно боится только за должность. В этом есть слабое утешение.— А Веста?— Веста предлагает свое утешение. Более упорядоченное.Я повернула голову.— Ледяные печати?Ортен прищурился.— Уже догадались?— После ночной надписи на моей брачной пластине — да.— Какой надписи?Я показала палец. Сейчас пластина была чистой и холодной.— Ночью выступили буквы “Ронн”.Ортен остановился.Стражники тоже.— Полностью?— Только это.— Не “Роннель”?— Нет.Он постучал набалдашником трости по полу. Раз. Другой.— Интересно.— Мне уже не нравится, когда вы так говорите.— Правильно. Обычно дальше становится хуже. “Ронн” — старый корень рода Роннель, еще до того, как они получили лекарский статус. В ранних записях так обозначали не семью, а способ печатания.— Способ?— Ронновая печать. Ледяная связка, которая заменяет живое согласие повторяемым приказом.Я медленно вдохнула.— То есть источник не просто заморозили. Его заставили выполнять чужой приказ вместо живой памяти.— Вероятно.— И Веста сегодня будет предлагать то же самое как спасение.— Не вероятно. Точно.Договорный архив располагался не в старом крыле, где вчера мы нашли проход к Седьмой башне, а ближе к центру крепости. Большая вытянутая комната, высокие шкафы за решетчатыми дверцами, длинные столы, лампы с желтым огнем под стеклянными колпаками. Здесь было теплее, чем в коридорах, но неуютно: слишком много документов, слишком много чужих решений, записанных так, чтобы потом никто не смог от них отказаться.Ортен провел меня к столу у окна.На нем уже лежали три свитка, две книги в темных переплетах и тонкая деревянная доска, испещренная рубежными знаками.— Начнем с простого, — сказал он.— В этой крепости есть простое?— Было. До реформ.Он положил передо мной доску.На ней были вырезаны семь символов башен и между ними — тонкие линии. Некоторые линии светились слабо, некоторые были темными.— Это схема старой защиты Карн-Эйда. Не военной. Домовой.— Домовой?— Военная защита отражает врага. Домовая помнит своих.Я провела пальцем над знаками, не касаясь.— Возвращение, ожидание, верность, скорбь, долг, имя, дом.Ортен не удивился, только кивнул.— Хорошо. Тело помнит.Я поморщилась.— Не люблю, когда о моем теле говорят так, будто я в нем гостья.— А вы кто?Вопрос был без насмешки.И от этого стал хуже.Я не ответила.Ортен тоже не стал ждать.— Простите. Не мое дело, пока это не влияет на договор.— Все в этом мире влияет на договор.— Вот видите, вы уже учитесь.Он указал на первый знак — распахнутую дверь.— Башня возвращения. Седьмая. Ее часто считают последней, но в старой схеме она первая. Потому что любая защита начинается с вопроса: кого мы хотим вернуть живым?— Почему тогда ее называют седьмой?— После реформы башни переставили в военном порядке. Главной стала башня долга. Потом имя, верность, дом, скорбь, ожидание. Возвращение убрали в конец.— Удобно.— Очень. Когда возвращение последнее, им легко пожертвовать ради долга.Я смотрела на схему, и внутри поднималась злость. Не резкая. Медленная. Как вода, которая находит трещины.— Кто провел реформу?— Несколько советов подряд. Но активнее всего — маркграф Лаувен и род Роннель.Конечно.— Сайрен тогда уже был главой крепости?— В начале реформ — нет. Он был наследником и военным командиром. Позже стал главой, когда большая часть новых формул уже считалась нормой.— Вы снова объясняете.— Я уточняю. Объяснять — не оправдывать. Запомните, пригодится в разговоре с ним.— Вы правда думаете, что мне захочется с ним разговаривать?— Нет. Но придется.Я вздохнула.— Показывайте формулы.Следующие два часа Ортен учил меня читать рубежные знаки.Это оказалось не похоже на обычное чтение. Буквы здесь были не буквами, а связками смысла. Один знак мог означать “имя”, “право на вход”, “признание дома” и “свидетельство стены” одновременно — в зависимости от соседних линий. Ошибешься — и получишь совсем другой закон.Вот почему меня так легко могли обмануть.Вот почему прежняя Лиора молчала. Если с детства слышать, что ты только домашний якорь, а доступ к настоящим формулам держат советники, ты можешь прожить всю жизнь рядом со своей властью и не знать, как она называется.— Вот здесь, — сказал Ортен, разворачивая копию договора, — формула снятия имени.Я наклонилась.Слова уже узнавались лучше.“ |