Книга Ненужная жена ледяного генерала, страница 64 – Юлий Люцифер

Белое платье заменили простым серым, без родовых украшений. Она не смотрела на Сайрена. На меня посмотрела один раз — спокойно, устало, без прежней мягкой маски.Судьями стали не только советники. Сайрен настоял на смешанном слушании: военные свидетели, смотритель договоров, два представителя жилых крыльев, старшая по кухонному кругу, писарь имен и я как равнодержательница Карн-Эйда. Хайр попытался назвать это нарушением традиции.Ортен ответил:— Традиция уже дала нам стертых женщин, подложные договоры и крепость, которая едва не забыла детей. Я бы пока не хвастался ее чистотой.После этого Хайр замолчал.Ортен зачитывал документы долго.Приказ о закрытии Возвратного двора.Запись о невнесении свидетельства прежней Лиоры.Письма Роннель о переводе держательниц из юридического поля в бытовое.Схемы ронновых печатей.Приказ о допуске Весты к внутреннему кругу, проведенный военной печатью Сайрена без его воли.Свидетельства Бранта, Сены, Гранна, матерей, стражника Эрана, писаря, нашедшего пустое место на карте.Сайрен слушал все стоя.Ему предлагали сесть. Он отказался.Когда Ортен дошел до подделанной власти печати, Лаувен впервые заговорил сам:— Вы называете это подлогом, потому что смотрите с позиции сегодняшней слабости. Я действовал в интересах крепости. Генерал был молод, ранен, зависим от старых привязок. Я продолжил линию его власти, чтобы защитить север.Сайрен ответил не сразу.Он стоял у очага, в темном мундире без парадных застежек. На запястье военная печать была закрыта простым кожаным браслетом — не скрыта, а ограничена. Рядом с ней теперь находилась тонкая метка разделенного сердца: две линии, синяя и теплая, не сливающиеся, но и не уничтожающие друг друга.— Ты защищал не север, — сказал он наконец. — Ты защищал свою веру в крепость, где людям не нужно быть людьми.— Люди гибнут именно потому, что им позволяют быть слабыми.— Люди гибнут и потому, что кто-то решает за них, будто они уже потеряны.Лаувен посмотрел на меня.— Ее слова.— Нет, — сказал Сайрен. — Мои. Наконец мои.В зале стало тихо.Лаувен усмехнулся.— Тогда ты действительно проиграл.— Возможно, для тебя, — ответил Сайрен. — Но Карн-Эйд вчера не пал. Он вспомнил имена. Для меня это важнее твоей победы без живых.Решение по Лаувену приняли не быстро и не кроваво.Сайрен мог бы приказать жестче. Многие в зале, наверное, ждали именно этого. Но теперь все должно было идти законом, а не вспышкой мести.Маркграфа Эйма Лаувена лишили всех должностей, права командования, доступа к военным печатям и архивам. Его имя сохранили в списках крепости не из милости, а из принципа: Карн-Эйд больше не стирает неудобных, даже виновных. Рядом с именем внесли полную запись о содеянном. Он должен был ждать большого северного суда в башне долга, под стражей, без права переписки и без возможности касаться печатей.Лаувен выслушал это с холодной усмешкой.— Вы пожалеете, когда следующий рубеж попросит не имен, а победы.Я ответила раньше Сайрена:— Победа, которая требует забыть, ради кого воюешь, уже похожа на поражение.Лаувен посмотрел на меня долго.— Вы еще устанете от чужих имен, госпожа возвращения.— Возможно.

Но теперь я не держу их одна.Это было правдой.И, кажется, именно это его задело.С Вестой было сложнее.Ее вина была не такой прямой, как у Лаувена. Она участвовала в системе Роннель, готовила печати, обманывала людей, пыталась заменить живую память управляемым порядком, ударила по детям — и все же именно она подсказала снять синие стежки с лент, когда Лаувен пошел дальше ее границы.Это не отменяло преступления.Но меняло меру.Когда ее спросили, признает ли она свою вину, Веста подняла голову.— Я признаю, что действовала против старых прав держательницы. Признаю, что скрывала участие моего рода в Седьмой башне. Признаю, что предложила госпоже Невант пластину выхода, чтобы заставить ее уйти добровольно. Признаю, что активировала печать, ударившую по детским именам.В зале прошел тяжелый шум.Веста продолжила:— Не признаю, что хотела смерти детей. Не признаю, что желала разрушить Карн-Эйд. Я хотела сделать так, чтобы крепость больше не зависела от женщины, которую потом назовут великой за то, что она исчезла.Она посмотрела на меня.— Это не оправдание.Я сказала:— Нет. Но это правда.— Чего вы хотите для меня? — спросила она.В зале снова стало тихо.Сайрен не вмешался.Веста спрашивала меня. Не как победительницу. Не как жену генерала. Как ту, чье место она пыталась забрать и чью дверь хотела закрыть.Я могла бы сказать: наказания.Могла бы потребовать темницу.Могла бы вспомнить детей, зимний сад, раму прежних жен, ее голос: “Вы все равно придете к моей системе”.Но перед глазами встала другая девочка. Двенадцатилетняя Веста у кровати матери, которая спасала всех и забыла имя дочери.— Я хочу, чтобы вы больше никогда не касались детских имен, источников и живых узлов без согласия тех, кого это касается, — сказала я. — И чтобы все формулы рода Роннель были раскрыты для проверки северным крепостям.Веста побледнела.Вот это было тяжелее для нее, чем темница.— Род не отдаст формулы.— Тогда род сам подтвердит, что его защита была ловушкой.Ортен тихо добавил:— И письма уже показывают достаточно, чтобы потребовать раскрытия через большой суд.Веста сжала руки.— Вы разрушите дом Роннель.— Нет, — сказала я. — Дом, который держится на закрытых дверях и украденном согласии, уже треснул. У вас есть шанс не дать ему рухнуть на других.Она долго смотрела на меня.— Вы жестоки.— Учусь у севера.На этот раз она почти улыбнулась. Почти.Решение вынесли такое: Веста Роннель лишается доступа к внутренним печатям Карн-Эйда, права самостоятельной лекарской практики в крепости, участия в работе с детскими именами, источниками и живыми узлами. До большого суда рода Роннель она отправляется под надзор старшей лекарской палаты южного рубежа, но уже не как представитель рода, а как свидетель против его закрытых формул. Все ее записи, печати и схемы остаются в Карн-Эйде под охраной Ортена.Когда ее уводили, она остановилась рядом со мной.— Вы думаете, Сайрен не выберет крепость, если снова придется?Вопрос был тихим.Не для зала.Только для меня.Я посмотрела туда, где Сайрен говорил с Брантом у очага.— Возможно, выберет.Веста чуть подняла брови.— И вы остаетесь?— Я еще не решила.— Тогда решайте не сердцем.