Книга Напарник ректор, или Характер скверный, неженат!, страница 92 – Татьяна Булгава

— Остался. И это главное.

Он обнял её.

— Дома я закажу ужин. И ты расскажешь мне про фиолетовую ампулу версии 7.5.

— Ты будешь слушать?

— Буду. Тени тоже.

Гелла рассме сквозь слёзы.

— Тени — мои фанаты.

— Тени — мои подчинённые. Но ради тебя они готовы стать фанатами.

Она поцеловала его в щёку.

— Я люблю тебя, Омэн.

— Я люблю тебя, ходячая проблема.

Карета повернула к воротам академии, и Гелла впервые за долгое время почувствовала, что будущее не пугает.

Она будет работать над формулой. Она будет жить с любимым. Она будет помогать даже тем, кто её предал.

Потому что она — алхимик-тактик. Она меняет правила игры.

Глава 29. Ночь в башне

Они вернулись в академию за час до заката.

Гелла не пошла в лабораторию — впервые за много дней. Не пошла в столовую. Она поднялась по винтовой лестнице в старую обсерваторию, которую Омэн называл «башней», и села на подоконник, глядя, как солнце тонет за горизонтом.

Здесь было тихо. Высоко. Ветры гуляли между зубцами стен, но в башне царил покой. На стенах висели старые карты звёздного неба, в углу лежал потрёпанный диван, на подоконнике — забытый кем-то бинокль.

Гелла сжалась в комок, обхватила колени руками и уткнулась в них носом.

Всё кончилось. Торнберг в тюрьме. Кай будет сослан. Формула моя. И Омэн рядом.

Почему же так больно?

Почему внутри пустота, будто что-то сломалось и не хочет склеиваться?

— Я знал, что найду тебя здесь, — раздался голос за спиной.

Она не обернулась.

— Откуда?

— Ты всегда идёшь туда, где высоко. Может, потому что сама летаешь в облаках.

— Я не летаю. Я падаю.

Омэн подошёл, сел на подоконник рядом. Не касаясь, но близко. Так, чтобы она чувствовала его тепло.

— Рассказывай.

— Не о чем.

— Гелла.

— Я не хочу говорить.

— Тогда молчи. Я посижу с тобой.

И он замолчал.

А она смотрела на закат, чувствуя, как из глаз текут слёзы. Тихие, беззвучные. Она даже не пыталась их вытирать.

Прошло, наверное, полчаса, а может, вечность. Солнце село, зажглись первые звёзды. Гелла всё сидела, глядя в темноту.

— Я боялась, что умру там, — сказала она наконец. — В подземелье. Не от пыток — от страха, что не успею сказать тебе… что я…

Она замолчала.

— Что ты? — тихо спросил Омэн.

— Что я люблю тебя. По-настоящему. Не как напарник, не как друг. Как… как женщина любит мужчину.

Она повернулась к нему. Её лицо было мокрым, глаза красными, но в них горел тот самый огонь, который он полюбил с первого взгляда.

— Я слышала тогда, — сказала она. — В лазарете, когда ты думал, что я без сознания. Ты сказал: «Я люблю тебя». Я слышала и боялась поверить.

— Теперь веришь?

— Верю.

Он взял её за руку.

— Гелла, я тебя никогда не предам. Никогда не оставлю. Никогда не позволю никому причинить тебе боль.

— Торнберг тоже так говорил.

— Я не Торнберг.

— Я знаю, — она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. — Прости. Я просто устала.

— Не извиняйся. Ты имеешь право уставать.

Он обнял её, и она наконец заплакала в полную силу — громко, судорожно, выплакивая всё: боль пыток, страх похищения, обиду за предательство Кая, напряжение суда. Омэн молча гладил её по голове, прижимал к себе и что-то шептал — не слова, просто звуки, которые успокаивали лучше любых фраз.

Когда слёзы кончились, Гелла подняла голову.

— Я похожа на мокрую курицу?