Книга Сердце из терновника и льда, страница 19 – Фиона Сталь

Сумка с корнем на кровати лежит. Я её взяла, шнурок развязала.

— Тилли, — прошептала я, и ком в горле встал.

Представила Бэт. Сидит она сейчас, бедная, у кроватки. Ждет. На дверь смотрит. А я тут. В шелках, в башне, с принцем раненым и кучей врагов под дверью.

Злость и отчаяние внутри в такой коктейль смешались — хоть спичку подноси, взорвусь.

— Садовница, значит, — сказала я в пустоту. — Цветочки вам выращивать? Чтоб красиво было?

Посмотрела на ладонь. Шрам белый, тонкий. Затянулся, как на собаке. Сила внутри бурлит, выхода требует.

— Глупый, упрямый Валериус! — прошептала я, кулак сжимая. — Зачем притащил? Думал, я тебе тут оранжерею разведу? Ага, щас. Разбежался.

Я оглядела комнату.

— Ладно, — сказала я сама себе, встряхиваясь. Слезами горю не поможешь. — Сначала поем. Потом помоюсь. А потом…

Я прищурилась, глядя на кристаллы в камине.

— А потом мы тут наведем свои порядки. Я вам покажу «Садовницу». Я здесь такой терновник выращу, что вы все у меня по струнке ходить будете. И Принца вылечу, и Советника этого проучу, и домой вернусь!

Я решительно направилась в ванную.

— И первым делом, — пробормотала я, расстегивая грязный плащ, — надо найти кухню. Небось, питаются одной амброзией, доходяги. Борща бы им наварить, с пампушками… Глядишь, и подобреют.

Вода в купели была горячей — и на том спасибо.

Я терла кожу жесткой мочалкой до красноты, пытаясь стереть с себя невидимые, липкие следы чужих взглядов в тронном зале. Ишь, вылупились, ироды! Будто я не человек, а репа на базаре — щупают глазами, оценивают, не гнилая ли.

Мыло у них, конечно, душистое, тут не поспоришь — фиалками пахнет да чем-то морозным, но пенится плохо. Экономит Принц на мыле, что ли? Или у них тут вода такая, жесткая, что грязь не берет?

Когда вода остыла, я вылезла, стуча зубами. Глядь — а одежды-то моей старой и след простыл! Плащ походный, штаны надежные шерстяные, рубаха льняная — всё утащили, ворюги!

Вместо нормальной одежки на мраморной скамье лежит… тьфу, срамота одна. Стопка шелка, тонкого, как паутина, цвета грозового неба. Я это в руки взяла — оно ж течет сквозь пальцы! Никакой шерсти, никакого хлопка.

— И как я в этом ходить буду? — спросила я вслух у пустоты. — Тут сквозняки такие, что уши в трубочку сворачиваются, а они мне — сорочку ночную подсовывают!

Натянула я эту «красоту». Скользнула ткань по телу, холодная, противная. Плечи голые, спина голая. Ну чисто девка портовая, прости господи.

Подошла к зеркалу — во всю стену, в раме серебряной. Смотрю на себя: бледная, как моль в обмороке, глаза огромные, темные, волосы мокрые, сосульками висят. Под глазами тени залегли.

— Ну, Элара, — сказала я своему отражению, пощипав себя за щеки, чтоб хоть румянец появился. — Краше в гроб кладут. Ничего, выберемся. Корень заберем, Принца этого, олуха, построим, и домой. Там у меня тесто не поставлено, дел невпроворот.

Вышла я в спальню. Камин горит. Окна огромные, черные провалы в ночь, и оттуда дует так, что шторы колышутся. Законопатить бы их надо, да ваты нет.

Внезапно тяжелая дверь — щелк!

Я аж подпрыгнула. Схватила со столика подсвечник тяжелый, серебряный. Если это тот домовой, Пип, пришел с очередными глупостями я его напугаю. А если кто другой…

Дверь отворилась без скрипа. На пороге стоял Валериус…