Книга Сердце из терновника и льда, страница 20 – Фиона Сталь

Матушки мои! Переоделся, значит. Вместо камзола рваного — рубашка черная шелковая, ворот расстегнут, брюки свободные. Но вид… Ох, краше в гроб кладут — это про него сейчас. Лицо цвета свежего творога, губы бескровные, а под глазами синяки такие, что хоть сейчас в лечебницу.

Стоит, плечом о косяк опирается, шатает его.

— Опусти подсвечник, Элара, — голос тихий, усталый. — Серебро меня не убьет. Только разозлит. А у меня сил нет злиться.

— Вы сказали, что меня никто не потревожит, — я подсвечник не опустила. Наоборот, перехватила поудобнее, как скалку. — Или слово Принца Фэйри нынче дешевле грибов в базарный день?

Он криво усмехнулся — жалко так, по-мальчишески — и шаг внутрь сделал, дверь за собой закрывая.

* * *

— Я сказал, что никто не коснется тебя без моего разрешения. А себе… я никаких обетов не давал. Я, может, сам себя разрешил.

Прошел он к креслу у камина, двигаясь как-то боком, ломано. Вижу — руку правую к плечу прижимает, бережет. Рухнул в бархат, голову откинул, глаза закрыл и выдохнул сквозь зубы со свистом:

— С-с-с…

— Вы кровью истекаете, охламон вы этакий, — констатировала я, не двигаясь с места. — Весь ковер мне закапаете. Кто чистить будет?

— Наблюдательно, — глаза не открывает. — Железо штука дрянная. Капризная. Магия на него не действует, раны не закрываются. Само должно зажить.

— «Само»! — фыркнула я. — У меня в лавке таких «само» полная книга записи покойников. Зачем приперлись-то? Чтоб умереть в моем кресле и меня подставить? Найдут вас тут холодным — меня ж казнят до первых петухов! Скажут — ведьма Принца сглазила!

Он один глаз приоткрыл. Искры там синие пляшут — боль, раздражение и… смешинка?

— Я умирать не собираюсь, маленькая язва. Не дождешься. Я поговорить пришел. Сядь. В ногах правды нет.

— Я постою. Полезнее для осанки.

— Сядь! — рявкнул он вдруг, и в комнате так похолодало, что у меня мурашки размером с горох по спине побежали.

— Ишь, раскомандовался, — проворчала я, но к кровати подошла и на краешек присела. Подсвечник на тумбочку поставила, но рядышком, под рукой. — Ну, слушаю. О чем беседовать будем? О погоде? Или о том, как вы меня, честную девушку, из дома уволокли, как мешок картошки?

— Похитил? — он бровь выгнул. — Что-то я не заметил, чтоб ты шибко сопротивлялась.

— А у меня выбор был? — возмутилась я. — С одной стороны — вы со своим зверинцем, с другой — жених бывший с арбалетом. Куда ни кинь — всюду клин! Я, может, думала, вы порядочный, спасли меня, а вы… Эгоист вы, Валериус, вот вы кто!

— Замолчи, трещотка. Голова от тебя гудит, — он поморщился, руку на лбу держа. — О будущем твоем поговорить хочу. И о моем. Ты хоть поняла, дуреха, зачем я тебя в эту глушь притащил?

— Потому что я… как бишь её… Садовница? — слово это я с трудом выговорила. — Что бы это ни значило.

— Это значит, что ты — единственное существо, способное репу вырастить там, где даже плесень дохнет, — он на свои руки посмотрел. Пальцы длинные, бледные, красивые, но холодные — жуть. — Мир мой загибается, Элара. Ты ж видела. Холод, стужа вечная. Зима без конца и края. Магия Фэйри истощается.

— Жалко, конечно, — соврала я. Не жалко мне их было ни капельки. У меня Тилли там горит, а этот о климате рассуждает! — Но я-то тут при чем? Я аптекарь, а не агроном!