Книга Сердце из терновника и льда, страница 27 – Фиона Сталь

Я палец облизала. Кисло-сладко! Лимон!

— Неплохо для начала, — сказала я себе, наливая «солнечную воду» в стакан и делая глоток. — Можно магичить, если с умом подходить.

В дверь постучали. Деликатно так.

— Миледи? — голос Пипа. — Пора. Оранжерея не ждет!

Я воду допила залпом. Тепло по желудку разлилось, бодрость появилась. Поправила тяжелый браслет на руке, встряхнула волосами. Пусть думают, что я смирилась. А у меня теперь в комнате лимонад есть!

— Иду, Пип! — крикнула я бодро.

Вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф аромата летних трав, который в этом ледяном царстве казался чем-то чужеродным и прекрасным.

— Веди в Оранжерею, — скомандовала я домовому, который носом смешно поводил, принюхиваясь к мяте. — Посмотрим, что там у вас умерло. Работы небось, непочатый край!

Путь до Оранжереи оказался не близкий. Пип семенил впереди, подпрыгивая на высоких ступенях, как мячик, и без умолку трещал о величии рода Зимних Принцев, о подвигах предков и о том, какой чести я удостоилась. Я его почти не слушала, занятая тем, что старалась не переломать ноги на скользких ступенях и не отставать.

Мы вышли через боковую дверь в сад, и морозный воздух тут же ударил в лицо с размаху. Я сразу пожалела, что не вытребовала у Пипа шарф. Нос защипало, щеки онемели.

Сад же представлял собой… Ну, как бы это помягче сказать? Лабиринт из высоких, идеально подстриженных кустов… льда. Ледяные скульптуры, имитирующие живую изгородь! Листики вырезаны, веточки… Красиво? Да. Мертво? Безусловно.

Мертвое, застывшее великолепие. Ни птички не чирикнет, ни жучок не проползет. Скукотища.

Под ногами хрустел снег — идеальный, белый, как сахарная пудра. Ни единого следа, кроме цепочки маленьких отпечатков лап Пипа и моих сапог. Казалось, здесь никто не ходил годами. Дворники тут явно в дефиците.

— Мы почти пришли, миледи! — пропищал домовой, указывая ручкой-палочкой на огромное сооружение впереди. — Королевская Оранжерея! Гордость Цитадели! Ну… была гордостью.

Оранжерея напоминала гигантский скелет сказочного чудовища, выброшенного на берег. Каркас из черного металла, ажурный, красивый, поддерживал своды из мутного, толстого стекла.

У входа нас ждал Валериус.

Стоит, руки на груди скрестил, поза — «Я памятник самому себе». Смотрит на нас так, словно мы опоздали на час, хотя я была уверена, что мы пришли минута в минуту. Ветер треплет полы его тяжелого плаща, подбитого мехом, но сам он не шелохнется. Часть пейзажа, ледяная и опасная.

— Ты долго шла, — бросил он вместо «доброго утра».

— У меня короткие ноги, Ваше Высочество, — огрызнулась я, останавливаясь и переводя дух. Пар изо рта валит клубами. — И я не привыкла бегать кроссы по сугробам в новой обуви. Мозоли натру — лечить вам придется.

Он проигнорировал мой тон, привыкает, поди. Взгляд скользнул по моей одежде, задержался на браслете, тускло блестевшем на запястье, и вернулся к лицу.

— Пип, свободен. Иди пыль протирай.

Домовой поклонился так низко, что носом в снег клюнул, и испарился. Мы остались одни перед высокими стеклянными дверями. Ручки бронзовые, окислились, зеленым налетом покрылись. Срамота.

— Готова увидеть фронт работ? — спросил Валериус, берясь за ручку двери.

— Я выросла в аптекарской лавке, Валериус. Я с детства видела гнилые корни, плесень и крысиные хвосты в подвале. Меня сложно напугать плохим садоводством.