Книга Хозяйка поместья Вудсборн, страница 95 – Фиона Сталь

— Так, о прошлом, — ответила я.

— Не нужно, — он накрыл мою руку своей. — Прошлого больше нет. Есть только мы. Здесь и сейчас. И наше будущее.

Он был прав. Моя настоящая жизнь была здесь. В этом солнечном саду, в этом теплом доме. Рядом с этим мужчиной, которого я любила больше жизни. И с маленьким чудом, которое росло у меня под сердцем.

Я больше не была Инной. И я больше не была призраком Сесилии.

Я была просто Сесилией. Леди Вудсборн. Любимой и любящей. И абсолютно счастливой.

Я смотрю на нее, спящую в лучах утреннего солнца, и до сих пор не могу поверить, что она — моя. Что это не сон. Что это тихое, простое счастье — реальность.

Сессилия улыбается во сне, и я знаю — ей снится что-то хорошее. Возможно, наш будущий сын или дочь. Наш ребенок. Одно это слово до сих пор вызывает у меня священный трепет.

Еще два года назад, если бы мне кто-то сказал, что я буду просыпаться вот так, рядом с любящей и любимой женой, в ожидании первенца, я бы рассмеялся ему в лицо. Моя жизнь была распланирована, холодна и пуста. И я думал, что так будет всегда. Я думал, что заслужил это.

А потом… потом случилось чудо.

Я помню ее. Ту, первую Сесилию. Помню, как сейчас. Когда я впервые увидел ее на помолвке, мое сердце наполнилось глухим, холодным раздражением. Она была частью унизительной сделки, навязанной мне мертвецом. И она была для меня… никем.

Тихая, бледная, испуганная. Она не смотрела в глаза, говорила шепотом, и вся ее фигура, казалось, кричала: «Пожалуйста, не замечайте меня».

Она была полной противоположностью женщин, которыми я привык себя окружать. Ярких, как баронесса де Винтер. Остроумных, уверенных в себе хищниц, для которых любовь была игрой, а брак — выгодной партией. И я ее презирал. Презирал за ее слабость, за ее простоту, за то, что она была не такой, как они. За то, что она была моей женой…

Я был зверем. Настоящим чудовищем.

Я был жесток с ней. Сейчас я понимаю это с ужасающей ясностью. Мое безразличие, мое пренебрежение — это было хуже, чем побои. Я запер ее в этом доме, как птичку в клетке, и ждал, когда она умрет от тоски. И она почти умерла. Она превратилась в тень, в призрак, который бесшумно скользил по коридорам, находя утешение только в еде. Я видел это. И мне было все равно.

А потом, в один день, все изменилось.

Я помню, как сейчас, тот вечер, когда я вернулся домой, а в холле пахло не пылью, а травами. Я помню, как Дженнингс сказал: «Это распоряжение леди Сесилии, милорд». Я тогда еще усмехнулся. Распоряжение. Какая нелепость.

А потом был тот странный ужин в моем кабинете. Тарелка с рыбой и салатом вместо привычного ростбифа. Я был в ярости. Что за новый каприз? Но я попробовал. И это было… вкусно. Невероятно вкусно.

А потом я увидел ее в парке. Это была не та грузная, апатичная женщина, что сидела на скамейке, уставившись в одну точку. Эта женщина… бежала. Неуклюже, тяжело, задыхаясь. Но она бежала. И в ее глазах горел огонь. Незнакомый, упрямый огонь.

И тогда во мне впервые зародилось любопытство. Что происходит?

Перемены нарастали, как снежный ком. Она уволила Мирту, мою верную ищейку, которая годами держала в страхе весь дом. Она вступила в открытый конфликт с Изабеллой и, судя по ярости баронессы, вышла из него победительницей. Она начала восстанавливать мертвый розарий моей матери. Она наводила порядок, устанавливала свои правила. Она говорила со мной не заискивающе, а на равных.