Книга Хозяйка запущенной усадьбы, страница 27 – Фиона Сталь

— Миледи! — Дверь распахнулась, ворвалась Марта. Ее лицо сияло, как полированное серебро. — Фриц! У малого кашель… почти прошел! Дышит ровно! А Фридрих-кузнец… его рука! Воспаление спало! Говорит, мазь — чудо! Люди… люди шепчутся, миледи! Шепчутся!

Она запыхалась, сжимая в руках грязный, но аккуратно вымытый горшочек из-под мази.

— Вот, Грета вернула. Говорит, спасибо. И… — Марта понизила голос, оглянувшись, — …спросила, не сделаете ли еще? Для деревни. Мало ли что.

Я улыбнулась, забирая пустой горшочек из её рук.

— Сделаем, Марта. Я научу тебя ее готовить. Иди, вымой руки с мылом. Тщательно. Потом соберем подорожник и тысячелистник. Ты покажешь мне, где их больше всего. И я покажу тебе, как не ошибиться.

Марта замерла, ее глаза округлились.

— Меня… учить? Готовить лекарства? Да я… я неграмотная, миледи!

— Грамота здесь ни при чем, — я снова улыбнулась. — Здесь нужны глаза, руки и чистое сердце. У тебя все это есть.

Мы вышли в сад. Утро было прохладным, роса ещё блестела на сорняках. Марта, волнуясь, повела меня к зарослям у ограды.

— Вот тут, миледи… подорожник, как вы показывали. А вон там, у камней — тысячелистник. И крапивы… тьма.

— Хорошо, — кивнула я. — Теперь смотри внимательно. Подорожник — лист должен быть целым, сочным, без желтизны и дыр. Вот этот — идеальный. А этот — вялый, не берем. Тысячелистник — срываем верхушки с цветами, пока они белые и свежие. Поняла?

— Поняла, миледи, — Марта осторожно сорвала лист подорожника, сверяя с моим образцом. Ее движения были неуклюжими, но сосредоточенными. — А… а если кто порежется при сборе?

— Промыть ранку чистой водой. И сразу приложить чистый лист подорожника, — ответила я автоматически. — Сок его — лучшее средство. Запомнила?

— Запомнила, — кивнула она, уже срывая следующий лист с большей уверенностью.

Мы наполнили корзину. Вернувшись на кухню, я разложила травы на ткани.

— Теперь — чистота, Марта. Стол протри начисто. Руки — снова вымой с мылом. Ступку вымой щеткой и ошпарь кипятком.

— Ошпарить? Зачем? — удивилась она, но послушно схватила щетку.

— Чтобы убить невидимую заразу, — объяснила я. — Микробы. Они вызывают нагноение. В чистой ступке — чистая мазь. Без микробов. Понимаешь?

Марта кивнула, широко раскрыв глаза. Для нее «микробы» были чем-то вроде злых духов, но связь между чистотой и здоровьем она уловила мгновенно. Она драила ступку с таким усердием, будто от этого зависела жизнь.

Пока Марта возилась, в дверь постучали. На пороге стоял Годфри. Его единственный глаз был серьезен.

— Миледи. Конрад вас просит. Стоит у ворот и отказывается уходить, пока вас не увидит.

— Крестьянин Конрад? Один?

— Один. Говорит… поговорить хочет. С глазу на глаз.

— Хорошо, я сейчас выйду.

Я сняла фартук. Сердце забилось чуть чаще. Угрюмый скептик. Что ему нужно?

Конрад стоял посреди двора, рядом с компостной кучей, которую Бертольд уже перевернул. Он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.

— Ну? — спросила я, останавливаясь в шаге от него. — Говори, Конрад. Я слушаю.

Он крякнул, пнул сапогом ком земли.

— Эта… ваша мазь. Фридриху помогла. Рука у него… гнить перестала. Он теперь топор держать может. — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — А у меня… у меня баба. Грудь болит. Кашляет. Не как Фриц, но… надсадно. Мяту заваривали — не помогает. Может… у вас лекарство… есть? — Он выпалил это быстро, с вызовом, как будто ожидал отказа или насмешки.