Книга Пассажирка, страница 38 – Виктория Серебрянская

Дверь спальни бесшумно ушла в сторону.

Дариан стоял у окна, заложив руки за спину. На нем был надет вечерний костюм глубокого темно-синего цвета, почти черного, который в приглушенном свете каюты казался бархатистым. Лацканы смокинга, выполненные из матового шелка, идеально подчеркивали разворот его широких плеч, а белоснежная сорочка с едва заметным жемчужным отливом контрастировала с загаром. В нем не было ни капли излишнего блеска — только сдержанная роскошь, которая отличала высокопоставленных дипломатов Альянса от богатых выскочек. И я вдруг задохнулась. От неистового желания обладать этой безупречной мужской красотой. И принадлежать ей.

Услышав шорох шелка, Торн медленно обернулся.

И застыл.

Прошли секунды, которые показались мне вечностью. Его взгляд — тяжелый, пронзительный, почти осязаемый — медленно скользнул от моих туфель к лифу платья, задержался на пульсирующих сапфирах и, наконец, встретился с моими глазами. Торн, который на моей памяти всегда находил остроумное слово, который секунду назад был воплощением самоконтроля, сейчас просто молчал. Его кадык едва заметно дернулся.

Впервые за все время нашего «возобновленного знакомства» я увидела в его глазах не расчет, не иронию и не покровительство. Там была чистая, неприкрытая оторопь. И… восхищение, от которого по моей спине пробежала волна жара.

— Аглая… — его голос прозвучал непривычно хрипло. Он осекся, словно само это имя сейчас было слишком интимным для этого образа. — Ты… выглядишь невероятно.

Я непроизвольно выпрямила спину. Горечь и обида, терзавшие меня весь день, внезапно отступили, вытесненные сладким чувством торжества. Одно дело — знать, что ты «инструмент», и совсем другое — видеть, что этот инструмент способен лишить дара речи своего мастера.

— Твоя спутница готова к выходу, Торн, — я позволила себе легкую, чуть капризную улыбку, которую мы репетировали. — Надеюсь, я соответствую твоим высоким стандартам?

Дариан, наконец, опомнился. Он сделал шаг ко мне, и в его взгляде снова зажглись те самые искорки, но теперь в них было что-то новое. Опасное не для моей безопасности, а для моего сердца.

— Ты их превзошла, — сообщил он на выдохе и протянул мне руку, сжимая мои пальцы чуть крепче, чем требовал этикет. — Пойдем. Сегодня весь «Зенит» будет гадать, как мне удалось заполучить такое сокровище.

Я вложила ладонь в его руку, чувствуя, как уверенность наполняет меня, словно эликсир. Пусть это театр. Пусть это ловушка. Но сегодня я буду играть эту роль так, что даже сама судьба поверит в мою исключительность.

Мы вышли из каюты, и тишина коридоров «Зенита» теперь не пугала. Она казалась триумфальной паузой перед моим выходом на сцену.

Когда створки грави-лифта бесшумно разошлись на верхнем ярусе «Зенита», я на мгновение ослепла. Нет, не от света — освещение здесь было мягким, интимным, похожим на закатное солнце Земли. А ослепла я от концентрированной роскоши.

Салон доктора Вальера больше напоминал музей, чем жилое пространство. На стенах в силовых нишах мерцали те самые ксенореликвии: осколки кристаллической формы жизни с мертвых планет, фрагменты древних навигационных карт, выгравированных на металле, который не поддавался старению. Воздух был пропитан ароматом живых цветов и едва уловимым озоновым шлейфом от работы ионизаторов.