Книга Эпатажная белошвейка. Береги панталоны, Дракон!, страница 87 – Эмили Гунн

После чего уже на нем (так уж и быть) нехотя и во имя милосердия тоже появляется метка истинности.

Дабы его предначертанная не увяла и не отцвела от безраздельной любви и плотского желания».

Хм-хм.

У нас с Игнатушкой всё как-то иначе протекало…

Особенно появление метки… Ах, метка!

На мне ж она еще нескоро начала проявляться. Сначала — почти невидимым бледным пятнышком у самого сердца. Потом розоветь начала ленивенько…

Кстати, Игнатрион был в восторге от локализации своей отметины на моем теле! Насмотреться и натискаться не мог!

Говорит:

— Она по счастливой случайности переползла с твоего живота, который отчаянно мыл Мшастик, к ложбинке между грудей.

Да там и проступила в местечке — очень трогательном. Натрогаться досыта невозможно!

Но догадываетесь, что тут самое забавное?

На Игнатрионе-то — на моём Инквизиторе-драконе — метка пылала уже давно! С тех самых пор, как он Мшастика за мхастые уши схватил и к ответу призвал.

Ха-ха, знай наших! Пурпурным, уверенным костёрком светилась, которому не нужны дрова.

Заклеймен был Черный дракон немилосердно и основательно знаком принадлежности хрупкой МНЕ!!!

Так что, если подумать, это первый случай в истории, что мог бы быть напечатан под заголовками:

«Дракон метится раньше своей истинной!»

Ну что ж. У кого-то любовь с первого взгляда, у кого-то — с первого ритуала. А у нас — с первой совместной ванны.

Да и ладно.

Я в принципе не против, чтобы «Сие да осталось меж нами да тьмой забвения»…

Глава 38

Выйти под лучи солнца Мочалу моему было дозволено исключительно, находясь в пузыре.

В буквальном смысле.

Прозрачный магический пузырь покачивался в воздухе, словно воздушный шарик, который Игнатрион таскал за нами, придерживая за магическую ниточку.

А внутри сидел Мшастик — надутый, сердитый, с лапками на груди. Изображая всем видом, что его достоинство упаковали в мыльную тюрьму.

Так мы и гуляли по мощеным улочкам города. Карету не взяли, поскольку мой дракон жаждал опалить всех новостью: мы с ним вместе и нисколько это не скрываем!

— Не смей со мной разговаривать! — возмутился Мшастик, хотя мы к нему и не обращались.

— Это ты кому? — приподняла я бровь, заглядывая в мыльный шар.

— Тебе, кому же ещё! Мне нет никакого удовольствия разговаривать с предателями! — высокопарно возвестил Жуфле Мхастун.

Мы с усмехающимся Игнатрионом переглянулись, и я зажала рот, едва не прыснув со смеху.

Когда добрались до ателье, дракон устроился в кресле и, сложив руки на груди, приготовился к шоу.

Наблюдать ему предстояло, как меня подвергнут аллюзии трибунала, воздвигнутого Мшастиком.

Ведь разговор у нас с последним получился бурный.

Сначала он молчал — гордо, надменно, демонстративно.

Потом, когда я мягко, но настойчиво прижала его к моральной стенке, признался и мне:

— Да! Да-да, стирал я твою метку прокаженности истинным непотребством! — завопил мой Мшастик. — Но учти, из благих побуждений. Чтобы ты не канула в безвестность, сгорев дотла в непостоянной страсти дракона! — трагически взвыл он, закатив глазенки.

— Ясно, — поморщилась я, непонятно почему надеявшаяся, что фамильяр найдет способ обелить себя полностью.

Этого не случилось.

Мочал Жуфле был беспросветно виновен!

Но оправдание себе находить умел, чего уж говорить.