Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 48 – Елена Амеличева

В этот самый момент, словно по сигналу какого-то невидимого режиссера, дверь в лабораторию со скрипом приоткрылась, и в щель одна за другой просунулись две взъерошенные головы: сначала рыжая, как маков цвет, голова Кира, а следом, с практической деловитостью, и темноволосая Аленки.

— Вы уже помирились? — спросил Кир с присущей ему детской прямотой. — А то мы тут «эликсир примирения» из розовых лепестков и росы готовим. На всякий случай. Правда, Бестия его чуть не выпила.

Мы с Лисом переглянулись. И не сговариваясь, оба рассмеялись. Это был нервный, сбивчивый, еще не остывший от недавней бури смех, но он разрядил остатки напряжения в комнате лучше тысяч извинений и объяснений.

— Ваш знаменитый эликсир, я слышал, на вкус как мокрая земля с привкусом гусеницы, — с напускной, уже игровой суровостью сказал Лис, подходя к двери и распахивая ее шире.

— Лучше уж покажите мне, без обмана, где вы эту самую «росу» собирали. Не из лужи ли у конюшни?

Дети с визгом восторга и протеста умчались, увлекая его за собой, а я осталась стоять одна посреди пропахшей дымом и травами лаборатории, прикасаясь кончиками пальцев к собственным губам, все еще хранящим след невольной, счастливой улыбки.

Ссора, такая горькая и разрушительная, неожиданно обернулась странной, зыбкой победой. Стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами, не рухнула, не рассыпалась в прах. Но в ней, в самой ее сердцевине, появилась аккуратная, пока еще нерешительная дверца. И пусть она была пока что на крепком замке, но ключ… ключ, кажется, был уже отлит и лежал у нас в руках, теплый и живой.

А где-то со двора, сквозь приоткрытое окно, доносился довольный, всезнающий возглас Аленки: «Видишь? Я же говорила — они просто по-дурацки влюблены, у взрослых такое бывает, поэтому и орут друг на друга, как мартовские коты!» Что ж, возможно, в ее детской, не обремененной условностями прямоте, была своя, особенная, неоспоримая мудрость.

Воздух в нашей лаборатории-мыловарне пах теперь не только чабрецом, мятой и щелочью, но и чем-то новым, неуловимым — тонким, свежим ароматом взаимопонимания, что был слаще любой розы и крепче дубового отвара. После нашей громоподобной, катарсической ссоры с Лисом что-то внутри нас обоих щелкнуло, встало на свое место.

Мы не стали вдруг сладкой, воркующей парочкой, нет. Это было бы слишком просто и несвойственно нам обоим. Мы стали… соратниками. Партнерами. Сообщниками, если угодно. Он перестал хмуриться и напрягаться при моем появлении, а я — закипать и лезть на рожон в ответ на его колкости. Теперь его привычное «графинюшка» звучало с легкой, почти нежной, игровой насмешкой, а мои ответные уколы парировались им с таким же азартом, превращаясь в своеобразный, понятный только нам двоим, танец.

Мы с головой, с упоением погрузились в восстановление мыловарни после пожара. Работа кипела, залечивая не только стены, но и души. Лис, оказалось, обладал не только глубинными, почти шаманскими знаниями о травах, но и самыми что ни на есть золотыми, живыми руками.

Он чинил сломанные станки, сколачивал новые, более прочные полки, и я не могла наглядеться, как ловко и уверенно движутся его сильные, исчерченные мелкими шрамами пальцы, как загораются его глаза особым, азартным блеском, когда он находил остроумное техническое решение.