Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 46 – Елена Амеличева

Я должна была верить.

Утро после пожара встретило нас не поющим петухом и не ласковым солнцем, а низким, хмурым, задымленным небом, которое, казалось, придавило всю округу свинцовой плитой. Тяжелое, недоброе молчание витало в воздухе, густое, как кисель.

Веселая, бурлящая суета, царившая в замке всего каких-то сутки назад, бесследно испарилась, оставив после себя горький привкус пепла и страха. Люди, выползая из домов, перешептывались, бросая друг на друга быстрые, косые, полные подозрения взгляды. Воздух был густым и тяжелым, и пах он теперь не надеждой и мятой, а едкой гарью, страхом и взаимным недоверием.

Мы сидели в нашей лаборатории-мыловарне, уцелевшей, но пропахшей пожаром: я, Лис и Гораций. Запоры на дверях были проверены, ставни закрыты. Перед нами на грубо сколоченном столе лежали немые, но красноречивые доказательства чужого злого умысла — те самые, воняющие дешевым керосином, осколки бутылок. Бледное утреннее солнце, с трудом пробиваясь через закопченное стекло, играло на их гранях, превращая в зловещие, ядовитые драгоценности.

— Кто? — это единственное слово, короткое, как выстрел, и такое же ранящее, повисло в спертом воздухе комнаты, холодное и колючее.

— Недовольные из деревни, — мрачно, глядя в стол, проронил Гораций, нервно поправляя осколки. — Зависть, миледи, страшный грех. Кто-то, кому не по нраву пришлись наши успехи. Чужое счастье, как заноза в глазу.

— Или конкуренты, — добавила я, сжимая в кулаке обгоревший кусочек нашего мыла. — Парфюмер Отто говорил, что у нашего «Горного ветра» нет аналогов. Кому-то это могло не понравиться. Мы могли перекрыть кому-то кислород. Кому-то из городских торговцев, чьи барыши могли пострадать.

Лис, до этого сидевший неподвижно, молча впитывая наши слова, резко встал и отошел к закопченному окну, повернувшись к нам спиной. Его плечи, обычно такие уверенные, были неестественно напряжены, будто мужчина нес на них невидимую тяжесть.

— Вы оба ошибаетесь, — сказал он.

— Вы оба ошибаетесь, — его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной, взрывной силой, что по моей коже побежали знакомые ледяные мурашки. — Это не зависть деревенских дураков и не боязнь столичных торгашей.

Он медленно обернулся. Его глаза, темные и бездонные, горели теперь не просто гневом, а холодным, почти белым огнем ярости, направленной, как я с ужасом поняла, на меня.

— Это ты, Маттэя. Вся эта беда — из-за тебя.

От неожиданности и силы этого обвинения у меня перехватило дыхание, словно меня ударили в солнечное сплетение. Гораций ахнул, вскакивая с табурета:

— Что⁈ Лис, опомнитесь! Обвинять миледи? Да как вы можете такое говорить…

— Это ты своей удалью бабьей, своим возвращением, своей игрой в хозяйку нарушила хрупкий покой, что был здесь! — Лис не слушал его, его слова обрушились на меня, как удар хлыста. — Жили они тихо, по-своему, сводя концы с концами. А ты приехала со своими столичными замашками, зажгла огонь надежды, который легко превращается в пожар! Ты ослепила их, а теперь они горят в этом пламени! Ты навлекла на них эту беду!

Я вскочила, чувствуя, как слепая, горячая волна гнева закипает у меня внутри, смывая первоначальный шок и боль.

— Ах, вот как! — закричала, забыв о всяком приличии. — Значит, лучше бы сидела сложа руки и смотрела, как они медленно угасают от нищеты и безнадежности? Лучше бы оставила их в этом «хрупком покое», который пахнет плесенью и отчаянием? Да вы просто искали повод меня обвинить! Вам с самого начала не понравилось, что я здесь, что я что-то делаю! Вам удобнее было видеть меня беспомощной дурочкой!