Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 53 – Елена Амеличева

— Тогда отступать некуда. Нужно действовать. Не ждать следующего удара.

Мы вышли на крыльцо. Новость о письме, словно ураган, уже разнеслась по всему Заречью. К полудню у замка собрались почти все жители — мужчины и женщины, старики и молодежь. Они стояли молча, с серьезными, напряженными лицами, но в их глазах я не увидела и тени страха. Была та самая, выстраданная, глубокая решимость. Та, что заставляет простых, мирных людей становиться несокрушимой каменной стеной.

Первым выступил мастер Абель. Он вышел вперед, откашлялся, поправил свои очки, и его старческий, скрипучий голос прозвучал на удивление твердо и громко:

— Земля эта — наша испокон веков. И бароны Дэи, какие бы ни были, всегда были нашими, зареченскими. Мы не отдадим ее какому-то чужому герцогу, который и смотреть-то на нас, мужиков, свысока будет! Мои иглы и нитки — к твоим услугам, миледи. Шить буду, пока глаза видят! И паруса, если надо, сошью, чтобы от этого ястреба уплыть!

За ним шагнула Агафья, подбоченясь:

— А я стряпать! Армия должна быть сыта, чтобы духом не ослабла! Таким, как он, нас, зареченских, запугать! У нас и своя-то жизнь была не мед, а мы выстояли!

Один за другим, без пафоса и громких слов, люди выражали свою поддержку. Ванька, тот самый рыжий сорванец, клялся, что будет «шпионить и выслеживать пуще прежнего». Даже старый, вечно молчаливый пастух Ефим пробормотал, разглаживая бороду, что его собаки «чуют негодяев и воров за версту, а уж таких летучих да гадючих — и того дальше».

Я смотрела на них — на этих простых, сильных и таких прекрасных людей, с мозолистыми руками и сердцами, отлитыми из чистого, несгибаемого золота. И понимала: я больше не одна. Я не просто Маттэя Дэй, вернувшаяся в родовое гнездо. Я — лишь часть чего-то большего. Часть Заречья. Его плоть и кровь. И я несу за них ответственность. Перед ними и за них.

Лис стоял рядом, и его плечо, твердое и надежное, снова по-братски касалось моего. От него исходило спокойное, уверенное тепло.

— Ну что, графинюшка, — тихо сказал он, так, что слышала только я, и в его низком голосе звучала та самая, редкая, обнаженная нота нежности, что всегда заставляла мое сердце сжиматься и трепетать. — Похоже, ты получила свой ответ. Не из письма, а от них.

— Да, — выдохнула, и по лицу у меня текли слезы, но это были слезы не слабости, а гордости и силы. — Мы принимаем вызов. Мы объявляем войну. Но не мечами и копьями, не подкупом и не подлостью. Мы будем бороться нашим трудом. Нашим мылом. Нашим хлебом. Нашим упрямством. Мы построим здесь такую крепость из процветания и единства, что все его угрозы разобьются об нее, как гнилые яйца о каменную стену!

В ответ грохнуло громкое, гулкое, единодушное «Ура!», прокатившееся по двору эхом. Кир и Аленка, вскочив на ближайший пень, начали размахивать своими «мечами», счастливо крича: «Не отдадим! Не пустим! Заречье — это мы!»

А Бестия, сверху вниз наблюдая за всей этой человеческой суетой, вдруг громко, требовательно и с некоторым раздражением мяукнула, явно давая понять, что все эти высокие материи — это, конечно, очень пафосно и трогательно, но ее личный обед явно запаздывает, и герцог со своими бумажками мог бы и подождать с апокалипсисом.

Мы посмотрели на нее и рассмеялись. Этот смех, нервный, счастливый и очищающий, был нашим самым главным оружием. Нашей верой. Нашим единственным и окончательным ответом герцогу Лортанскому.