Книга Агентство Купидон. Чудо в подарок, страница 74 – Екатерина Мордвинцева

последние шоры страха. Это была не драконья ярость, требующая разрушения.

Это была праведная ярость света, отказывающегося быть поглощённым.

Он издал звук. Не звон и не писк. Это был крик. Короткий, пронзительный,

чистый, как первый луч солнца после долгой ночи.

И вслед за криком он отпустил.

Он не пытался контролировать. Не пытался сформировать пламя, как учили. Он

просто… разрешил себе быть. Быть тем, кем он родился. Фениксом.

Сначала это была просто вспышка. Ослепительно-белая точка в центре его груди.

Затем точка расширилась, превратившись в сферу. Пепельная шкурка испарилась,

как утренний туман под солнцем. На груди у Лиры, над её сердцем, возникло

маленькое, совершенное существо из живого пламени. Крылья из сверкающих

золотых перьев-языков огня расправились во всю свою, всё ещё крошечную,

ширину. Длинный хвост из искр и света взметнулся. Его глаза, теперь огромные

и мудрые, сияли чистым, неразбавленным солнечным светом.

Это длилось одно-единственное мгновение — первое истинное превращение.

И затем сила вырвалась наружу.

Это не был направленный удар. Это был всплеск. Волна чистой, концентрированной

энергии возрождения, первозданного света, который существовал ещё до того,

как слова «забвение» и «тьма» обрели смысл.

Она расходилась от Искорки тихим, неумолимым взрывом. Не огненным шаром, а

расширяющейся сферой ясности.

Она коснулась цепей тьмы, опутывавших Арвена.

И цепи… вспыхнули. Не от жара, а от противоречия. Они были сплетены из

забвения, из отрицания жизни и памяти. А это был свет, утверждающий жизнь,

память, существование. Они не сгорели — они растворились, как тень при

включённой лампе, с тихим шипением несуществующего льда.

Она коснулась культистов.

Те, кто был ближе всего, просто замерли. Их чёрные мантии на мгновение стали

прозрачными, а затем начали рассыпаться в серый пепел. У них не было даже

времени закричать. Их собственные заклятья, их связь с пустотой, обратилась

против них в присутствии такого чистого антипода. Те, кто был дальше,

вскрикнули — но не от боли, а от ослепления. Физического и духовного. Свет

Искорки выжег их чувствительные к тьме глаза и на мгновение запечатлелся в

их душах — болезненное, нестерпимое напоминание о том, что они пытались

уничтожить. Они закрыли лица, падая на колени или бессвязно пятясь прочь, их

ритуальный хор превратился в хаос воплей и стонов.

Она коснулась верховного жреца.

Он поднял черный кристалл, пытаясь поглотить свет, использовать его. Но

кристалл, встретив эту чистую силу, не поглотил её. Он треснул. Трещина

прошла сверху донизу с хрустом разбиваемого мира, и из неё хлынул не свет, а

последний, отчаянный вой того самого Забвения, которому он служил. Жрец

отшвырнул кристалл, который рассыпался у него в руках, превратив пальцы в

обугленные пеньки. Он завыл, но не от физической боли — от боли краха веры,

от ужасающего осознания, что свет, который он считал слабым и обречённым,

может быть таким… безжалостным в своей чистоте.

Волна света угасла так же быстро, как и появилась. Она не уничтожила всех. Она

не сожгла лес. Она просто… очистила пространство вокруг башни от активной,

направленной тьмы.

Когда ослепление рассеялось, в наступившей тишине было слышно только тяжёлое,

хриплое дыхание дракона и слабый, мелодичный перезвон — Искорка, истощённый,