Книга Добрые духи, страница 169 – Б. К. Борисон

— Теперь я это вижу. Но ты ещё и прекрасно умела убеждать других, что с тобой всё в порядке. Я думала, у тебя есть то, чего нет у меня.

— Ага, — я смеюсь. — Комплекс угождения людям.

— А у меня, похоже, всё это время был комплекс неполноценности, — отвечает Саманта. Уголки её губ криво приподнимаются. — Думаю, с возрастом моё восхищение превратилось в раздражение. Я так долго тебе завидовала, что, кажется, забыла — мы вообще-то в одной лодке. Мы раньше были партнёрами, помнишь?

Слёзы жгут мне глаза.

— Да. Мы были партнёрами.

Мы рассказывали друг другу всё. Мы лежали по ночам под её одеялами, лицом к лицу на одной подушке, и перешёптывались обо всём, кем хотели бы стать. Мы были лучшими подругами.

Выражение лица Саманты смягчается.

— Я бы хотела вернуться к этому, если получится. Думаю… думаю, на это потребуется время — нам обеим. И я знаю, что должна тебе извинения. Но я хочу попробовать.

Я шмыгаю носом, украдкой пытаясь вытереть глаз краем шарфа. Но всё идёт насмарку, когда я чувствую крошечные вышитые буквы «Н.К.» внизу.

Может, я и была ключом к тому, чтобы Нолан смог двигаться дальше в своей загробной жизни, но, кажется, он стал тем толчком, который был нужен мне в этой. Он заставил меня увидеть себя иначе. Он сделал меня достаточно смелой, чтобы постоять за себя, и благодаря этому Саманта тоже увидела меня в новом свете.

Словно Нолан дотянулся выше моей головы и вкрутил ту перегоревшую лампочку в подсобке. Я смотрю на всё под углом, которого раньше не замечала. Свет во всех тёмных углах, освещающий забытые вещи.

— Я тоже хочу попробовать, — говорю я Саманте. Я рискую. Протягиваю к ней руку. Когда она вкладывает свою ладонь в мою, что-то в груди выравнивается, сдвигается и становится на место. Я выдыхаю и улыбаюсь, впервые по-настоящему за несколько недель. — Мне бы этого очень хотелось.

Нолан

Если бы я знал, что загробная жизнь — всего лишь ещё одна приёмная с белыми стенами и унылой пейзажной картиной, я бы не боролся так чертовски яростно, чтобы сюда попасть.

— Я в аду? — спрашиваю я.

Изабелла разглядывает свои ногти, совершенно не интересуясь моей истерикой.

— В пятнадцатый раз повторяю — нет. Ты не в аду, Нолан.

— Ты собираешься удерживать меня здесь против моей воли целую вечность или только какое-то время?

— Боже, ты в последнее время ужасно драматичен.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на пластиковом стуле, который мне выдали. Он зловеще скрипит.

— Ты держишь меня здесь неделями без объяснений. Думаю, я имею право на некоторую долю драматизма.

Она цокает языком, и из ниоткуда появляется пилочка для ногтей. Она начинает подпиливать ногти.

— В этом месте не существует такого понятия, как недели, Нолан. Постарайся держать себя в руках.

Я не могу. Я в полном раздрае с тех пор, как оказался в этой комнате — сколько бы времени ни прошло. По ощущениям — именно недели.

Недели, в течение которых я не знаю, в порядке ли Гарриет. Недели, в течение которых я вспоминаю выражение её лица, когда она сказала мне не прощаться. Недели, в течение которых я ощущаю отсутствие её рядом, как нож в боку.

Меня послали преследовать Гарриет, а в итоге она начала преследовать меня.

— Я хочу уйти, — говорю я, наверное, в восемьдесят шестой раз.

— Нет, — отвечает Изабелла, переходя от одного ногтя к другому. — Как я уже подчёркивала, мы ждём прибытия коллеги, — тёмные глаза вспыхивают из-под густых ресниц. — Будь терпелив.