Книга Добрые духи, страница 75 – Б. К. Борисон

— Потому что ты немного взвинчен.

Я протискиваюсь мимо него в гостиную и сразу направляюсь к банке для печенья в форме снеговика на каминной полке. Там я держу запас леденцов-тросточек на случай экстренной эмоциональной поддержки. Сейчас самое время.

К сожалению для меня, в банке отчётливо не хватает леденцов. Похоже, за последние полтора месяца мне пришлось немало поддерживать себя эмоционально.

Я бросаю пустую банку и перехожу к пряничному домику под ёлкой, поднимаю крышку и заглядываю внутрь.

Нолан послушно следует за мной, от пряничного домика, к дивану, к хлебнице на кухне.

Каждое тайное место — пусто.

— Я, правда, ем столько конфет?

Нолан прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Да, — констатирует он. — Ешь.

Я выдыхаю через нос и смотрю в потолок.

Я раздражена, но больше всего — меня бесит это.

Краем взгляда вижу, как Нолан подходит ближе.

— Почему ты за мной ходишь? — огрызаюсь я.

— Я иду туда, куда идёшь ты, Гарриет, — отвечает он.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Никогда не просила ни о чём из этого. И уж точно не просила призрака, который торчит рядом только потому, что обязан. Это постоянное напоминание — щепотка соли на едва затянувшихся ранах.

Никто никогда не оставался. Никто никогда не выбирал меня. Мне не нужно, чтобы он постоянно напоминал, что он здесь лишь потому, что должен.

— Потому что ты меня преследуешь, — говорю я в потолок, резче, чем хотела.

Кончики пальцев мягко касаются моей щеки. Нолан держит леденец-тросточку прямо перед моим носом.

Я колеблюсь, потом беру его.

— Почему ты расстроена? — спрашивает он, пока я яростно грызу конец мятной палочки. Это мой любимый бренд, с тонкими красными полосками, а не с толстыми. — Я думал, ты обрадуешься.

— Ты довольно быстро передумал. Извини, если я не в восторге.

— Не так быстро, как тебе кажется, и не только прошлое заставило меня передумать.

— Что это значит?

— Есть и другое. То, что… убедило меня, что, возможно, ты можешь мне помочь. Как ты и сказала.

Я перекладываю леденец на другую сторону рта.

— И что это за другое?

Румянец окрашивает его щёки прямо под щетиной. Кровь с молоком для моего любопытства.

— Я обязан этим делиться?

Я киваю. Я ни за что не выпущу его из этой комнаты без объяснений. После всего — это самое малое, что он может сделать.

Он вздыхает и запрокидывает лицо к потолку, шея и челюсть очерчены резко. Он, правда, выглядит так, будто из другого мира, другого времени. Как выцветшая фотография на самом дне сундука, помятая по углам, с рваными краями. Потемневшая в одних местах, выцветшая в других.

Что-то оставленное. Что-то забытое.

— Всё меняется. Я чувствую, как меняется. Это как… как небо, да? Перед снегом. Когда ночь задерживает дыхание, и тучи сгущаются. Когда ещё не совсем темно, но… уже смеркается. Фонарь. Вот что я чувствую. Будто зажгли фонарь. Я не знаю, как ещё это описать, — его взгляд ищет мой, на мгновение опускаясь, чтобы проследить контуры моего лица. Интересно, что он там ищет и сможет ли найти. Его рот тянется вверх с одной стороны, тень ямочек появляется на обеих щеках. — Ты — первое за сто лет, что заставило меня вообще что-то чувствовать, Гарриет Йорк, и я не думаю, что это случайность.

Я медленно выдыхаю. Трудно услышать эти слова и не привязаться к самой идее. Я никогда ни для кого не была особенной. Никогда ни для кого не была нужной. Единственное, какие чувства я обычно вызывала в других — смутное раздражение и разочарование.