Книга Отбор. Пламя в твоей крови, страница 2 – Анжелика Янчевская

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна злости, которую я так тщательно научилась подавлять за годы жизни в доме дяди. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли.

— Простите, дядя, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. — Я сейчас же пойду за дровами.

Эдмунд хмыкнул, окинул меня презрительным взглядом и повернулся к двери, но вдруг остановился.

— И приведи себя в порядок, — бросил он через плечо. — Причешись, а то выглядишь как чучело. Эти волосы… — он скривился, глядя на мои непослушные рыжие локоны, выбившиеся из наспех заплетённой косы. — Стыд один. Ни одна порядочная женщина не носит такие волосы, только драконицы… — он снова покачал головой. — И платье сверху надень шерстяное. Что ещё прикроет твои… — его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на груди и бёдрах с таким выражением, что меня затошнило.

Когда за дядей закрылась дверь, я позволила себе выругаться сквозь зубы, как лесорубы, которые иногда останавливались на нашем постоялом дворе. Щека всё ещё горела от пощёчины, но это была привычная боль — не сравнить с тем, что творилось внутри.

Я подошла к маленькому мутному зеркалу, висевшему над умывальником. Из мутной поверхности на меня смотрела девушка с большими голубыми глазами, в которых застыли усталость и злость. Бледная кожа, казалась почти прозрачной, а на щеке алел румянец. Но самым примечательным были волосы — густые, непослушные, цвета осенних листьев и заходящего солнца одновременно. Я ненавидела их в детстве, когда деревенские мальчишки дразнили меня «драконьим отродьем», а девчонки шептались за моей спиной. Ненавидела, когда тётя Марта пыталась вывести «этот ужасный цвет» с помощью отваров и настоек, от которых болела и зудела кожа головы. Ненавидела, когда дядя в сердцах называл их «позором» и «клеймом шлюхи».

Но теперь… теперь я почти гордилась ими. Может быть, потому что это была единственная вещь, которая принадлежала только мне, которую никто не мог отнять или изменить.

Я быстро умылась, расплела и заново заплела косу, стараясь спрятать непослушные пряди, хотя знала, что к вечеру они всё равно выбьются. Затем я надела старое шерстяное платье с длинными рукавами, скрывавшее большую часть моей «неприличной» фигуры, как любила выражаться тётя Марта. В отличие от высоких и худых, как жерди, аристократок-дракониц, чья хрупкая грация считалась эталоном красоты, я была на голову ниже, с округлыми бёдрами и грудью, которую уже не скрывали даже самые свободные платья. Даже местные девчонки, старались худеть, чтобы походить на аристократок.

«Ты вся в свою мать», — часто бросала мне тётя с таким презрением, словно это было худшим оскорблением.

Возможно, так оно и было. Я ничего не знала о своей матери, кроме того, что она умерла при родах и что её бесчестье — так они это называли — подорвало здоровье моей покойной бабушки. Ни имени, ни лица, ни истории — ничего, кроме презрительных взглядов и намёков на её «падшую» натуру.

Выйдя на задний двор, я зябко поежилась. Зима только вступала в свои права, и по утрам трава серебрилась от инея, хотя днём было ещё тепло. Дровяной сарай стоял в дальнем углу двора, и я направилась к нему, обходя заледеневшие лужи.

Сарай встретил меня запахом свежеколотых дров и сухой коры. Я зажгла маленький фонарь, висевший у входа, и вошла внутрь, поднимая корзину для дров. Сквозь щели в стенах пробивались солнечные лучи, создавая причудливый узор из света и тени на земляном полу.