Книга Калинова Усадьба, страница 26 – Алла Титова

Лучина догорала, пламя трепетало, роняло тени на бревенчатые стены, на грубо сколоченные лавки, на связки сушёных трав, что висели под потолком. Пахло вчерашними щами, которые Светлана разогревала к ужину, сырой одеждой, сохнущей у печки, и чем-то кислым, затхлым — запахом бедности, который въелся в стены, в половики, в одеяла и, казалось, никогда не выветрится.

Параскея сидела на лежанке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На ней была та же рубаха, что и в утро отъезда Данияра, — она носила её, не снимая, стирала по ночам, чтобы утром снова надеть. Платок его, тот самый, что он поднял тогда у яблони, лежал у неё за пазухой, у самого сердца. Иногда она прижимала его к лицу, вдыхала, но его запах уже выветрился, остался только свой, и от этого становилось ещё горше.

Светлана пристроилась рядом, протянула руку, погладила дочь по голове. Волосы у Параскеи были спутанные, сухие, выбились из-под платка, и мать осторожно заправила прядь за ухо.

— Рассказывай, — тихо сказала она. — Легче станет.

Параскея вздрогнула, подняла на мать глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась, кусала губы, и от этого губы её, и без того потрескавшиеся, стали ещё бледнее.

— Матушка... — голос её сорвался. — Я боюсь. Боюсь, что ты меня осудишь.

— Глупенькая, — Светлана притянула её к себе, обняла. Руки у неё были тёплые, пахло от них простым нищенским тестом на воде. — Ты моя дочь. Кровинка моя. Как я могу тебя осудить? Что бы ни случилось — ты у меня одна.

Параскея уткнулась лицом матери в плечо и заплакала — беззвучно, только плечи вздрагивали. Светлана гладила её по спине, по рыжим спутанным волосам, и ждала. В бараке было тихо, только лучина потрескивала да за перегородкой всхлипнул ребёнок и сразу смолк, убаюканный.

— Я люблю его, матушка, — выдохнула Параскея, оторвавшись наконец. — Данияра. Сына хозяйского. Люблю так, что дышать больно.

— Знаю, доченька, — кивнула Светлана. — Вижу. Давно вижу.

— А он... он тоже меня любит. — Параскея вытерла слёзы кулаком, и на щеке осталась тёмная полоса от грязи, что налипла на руки за день. — Он клялся, что вернётся. Через год. Что к отцу пойдёт, жениться попросит. А если отец не согласится — уйдём, говорит, вместе.

Светлана молчала, только взгляд её стал глубже, тревожнее. Она смотрела на дочь, и перед глазами у неё вставало другое — её собственная молодость, другой парень, другие клятвы. Всё было, всё прошло.

— И ты веришь? — спросила она тихо.

— Верю, — Параскея подняла на неё глаза, полные надежды, такой яркой, что Светлане стало больно. — Он не обманет. Он воин, он честью клялся.

— Ох, дочка... — Светлана вздохнула тяжело, покачала головой. — Молодые вы оба, глупые. Слова говорите, а за словами что?

— Ты не веришь ему? — в голосе Параскеи прозвучала обида, и она отстранилась, выпрямилась.

— Я ему верю, — мягко сказала Светлана, не отпуская её руки. — Верю, что он сейчас так думает. Верю, что любит тебя. А что через год будет? Кто знает? Может, отец его враз женит на богатой невесте. Может, он сам разлюбит. Может, ты разлюбишь.

— Я не разлюблю! — горячо возразила Параскея, и в голосе её зазвенело что-то упрямое, знакомое Светлане с детства.

— Не зарекайся, дочка. Сердце — оно не камень. Всё может быть.

Параскея замолчала, опустила голову. Лучина затрещала, догорая, и в полумраке лицо матери казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, тени, мудрые, усталые глаза. Светлана взяла дочь за подбородок, подняла её лицо.