Книга Калинова Усадьба, страница 27 – Алла Титова

— Я не запрещаю тебе ждать, — сказала она. — Сердцу не прикажешь. Но ты слушай, что скажу. Ты сейчас в саду, в усадьбе. Он далеко. А жизнь идёт. Может, встретится тебе парень хороший, работящий, из наших. Не гони его сразу. Погляди, приглядись. Может, оно и к лучшему.

— Матушка! — Параскея дёрнулась, хотела возразить, но Светлана прижала палец к её губам.

— Тихо. Я не говорю — забудь. Я говорю — не закрывайся от жизни. Если судьба — вернётся твой Данияр, и тогда уж решите. А если нет... — она вздохнула, — если нет, значит, не судьба. Значит, другой тебе предназначен.

Параскея молчала, теребила край фартука, и в темноте было видно, как дрожат её пальцы. В голове у неё всё перемешалось — и любовь к Данияру, и материнские слова, и страх перед будущим, такой холодный, липкий, что хотелось забиться в угол и не выходить.

— А ты? — спросила она вдруг, поднимая глаза. — Ты батюшку моего любила?

Светлана усмехнулась, отвела взгляд куда-то в темноту, где за оконцем едва брезжил месяц. Усмешка вышла горькая, и морщины вокруг губ обозначились резче.

— Любила, — сказала она тихо. — Очень любила. И он меня любил. А всё одно — помер рано, оставил одну с тобой махонькой. И что мне теперь от той любви? Одна память. Да ты.

Она повернулась к дочери, взяла её лицо в ладони. Ладони были шершавые, в трещинах, с чёрными полосками под ногтями — руки, знавшие и стирку, и грядки, и тяжёлую работу в усадьбе. Но для Параскеи они были самыми родными на свете.

— Любовь — это хорошо, дочка. Это дар богов. Но жить надо не любовью единой. Надо землю пахать, хлеб растить, детей рожать. Любовь приходит и уходит, а жизнь остаётся. Ты меня понимаешь?

Параскея кивнула, хотя в глубине души не соглашалась. Ей казалось, что её любовь — особенная, вечная, что никакая жизнь без Данияра не нужна. Но матери перечить не стала. Слишком усталой, слишком старой была её мать в этот вечер.

— Я буду ждать, — сказала она твёрдо. — Но если... если он не вернётся, я... я постараюсь.

— Умница, — Светлана поцеловала её в лоб, и губы её были сухие, горячие. — А теперь спи. Завтра рано вставать.

Она задула лучину, и в бараке стало совсем темно. Где-то за стеной заскреблась мышь, за перегородкой всхрапнула Акулина. Параскея легла, прижалась к материнскому боку, как в детстве, чувствуя тепло её тела, её ровное дыхание. И вдруг поняла, что камень, который лежал на сердце все эти дни, стал чуточку легче. Она выговорилась. Рассказала. И мать не осудила, не запретила, а просто была рядом.

Впервые за столько ночей она уснула почти сразу. И спала крепко, без снов, как спят только дети, убаюканные материнской рукой.

* * * * *

Утро встретило её петушиным криком и запахом свежего хлеба — Светлана встала затемно и уже управилась с печью. Сегодня была её очередь печь хлеб. Параскея открыла глаза, и первое, что она почувствовала, была не боль — пустота. Но пустота эта была уже не такой острой, не такой режущей. Она стала глубже, шире, но терпимее.

Она села на лежанке, оглядела барак. Сквозь щели в ставнях пробивался солнечный свет, чертил на полу золотые полосы. В углу, на верёвке, сушилась выстиранная вчера одежда. На столе стояла миска с кашей, накрытая чистой тряпицей, и горшок с молоком. Жизнь шла своим чередом.