Книга Калинова Усадьба, страница 71 – Алла Титова

Он не договорил, но Богояр понял. Любовь — это то, что было у Данияра с той рыжей девкой. То, от чего старший сын готов был отказаться от рода, от имени, от всего. А Радослав... Радослав не способен любить. Никого. Разве себя только.

Богояр смотрел на сына и чувствовал, как внутри поднимается глухая, бессильная злость. На кого? На себя? На то, что сам воспитал такого? Или на то, что словами тут не поможешь, что поздно уже, что не переделать?

— Ты бы... — начал он, но Радослав перебил:

— Тятя, устал я. Работы много, думать некогда. Разберёмся как-нибудь.

Он тронул лошадь, и телега покатилась дальше, подпрыгивая на мёрзлых колдобинах. Богояр остался сидеть, глядя в темноту, которая сгущалась вокруг, съедала поля, лес, дорогу.

Разговор ничего не дал. Слова упали в пустоту.

Богояр вздохнул тяжело, натянул поводья и тронулся следом. Телега покатила к дому, унося его к ужину, к теплу, к привычной жизни, в которой он не знал, как поступить правильно. В которой он уже давно перестал быть хозяином — ни своей семьи, ни своей совести.

В небе зажглись первые звёзды, холодные, равнодушные. И где-то там, в темноте, в маленькой горнице, Катарина сидела у окна, глядя на эти же звёзды, и ждала. Не мужа — она ждала утра. Потому что ночью всегда было страшнее. А утром, может быть, она найдёт в себе силы жить дальше.

Зима прошла в ожидании. Долгая, снежная, она тянулась бесконечно, и Данияр считал дни, недели, месяцы до того часа, когда сможет вернуться. В казармах Сумерья было холодно, но он почти не замечал стужи — мысли его были далеко, в Калиновой усадьбе, у той самой рябины, где они поцеловались на рассвете. Весна пришла поздно, с затяжными дождями и грязью на дорогах, но он ждал.

И вот теперь, в середине лета, Данияр подъезжал к усадьбе в тот же час, что и год назад — когда солнце золотило верхушки деревьев и длинные тени ложились на дорогу. Только теперь он гнал коня не так отчаянно — в седле держался степенно, с достоинством воина, окончательно вернувшегося со службы. Год изменил его: он ещё больше возмужал, раздался в плечах, на скуле появился тонкий шрам, память о стычке с северными разбойниками. Движения стали увереннее, взгляд — твёрже. Двадцать четыре года — уже не мальчик, а мужчина, познавший цену жизни и смерти.

Но сердце билось чаще обычного.

Год. Целый год он ждал этого дня. Считал дни, ночи, недели. В походах, в ночных дозорах, в короткие часы отдыха — она всегда была с ним. Её лицо, рыжие волосы, зелёные глаза, тот поцелуй на рассвете. Он вспоминал, как пахли её волосы — травами и мёдом, как дрожали её губы под его губами, как смотрела она на него — с надеждой, с любовью. И каждый раз, вспоминая, он давал себе клятву: вернуться. Обязательно вернуться.

Чем ближе к дому, тем ярче становились воспоминания. Вот за этим поворотом они сидели на обрыве и смотрели на реку. Вот там, у старой рябины, он впервые взял её за руку. А вот здесь, на рассвете, покрытом туманом, он целовал её и клялся вернуться. Дорога была пыльной, разбитой за зиму, но он не замечал ни ухабов, ни жары. Только вперёд.

— Скоро, — шептал он, пришпоривая коня. — Скоро, любимая. Я вернулся.

Он не знал, встретит ли она его у ворот. Понимал, что не должна — она не невеста, не родня, ей не пристало стоять среди челяди. Но где-то в глубине души надеялся — вдруг выглянет из-за кустов, вдруг мелькнёт рыжим пятном среди яблонь. Сердце замирало от этой надежды и тут же пускалось вскачь, когда он представлял их встречу.