Книга Калинова Усадьба, страница 85 – Алла Титова

— Женишься? — прошептала она, и в голосе её не было слёз — только пустота. — Ты женишься на другой?

— Я думал, ты... — Он не договорил. В горле у него застрял ком, и он сглотнул, но ком не уходил.

Они смотрели друг на друга через несколько шагов пустоты, и в этом взгляде было столько боли, что ночь, казалось, сгустилась вокруг них, придавила своей тяжестью.

— Я не знал, — выдохнул Данияр, и голос его сорвался. — Я не знал правды. А теперь... теперь я не знаю, что делать.

Параскея покачала головой. В этом движении не было укора — только усталое, горькое понимание.

— Ты не знаешь? А я знаю. Я знаю, что мне здесь больше нечего делать.

Она начала спускаться с рябины — ловко, как кошка, цепляясь за ветки, хотя руки дрожали. Он рванул к ней, чтобы помочь, но она отстранилась, резко, почти грубо.

— Не трогай. Я сама.

Спрыгнула на землю, чуть не упала, удержалась за ствол. Стояла перед ним — маленькая, хрупкая, с заплаканным лицом, с исцарапанными руками, но прямая, как струна. В ней не было прежней робкой девчонки, которая прятала улыбку в уголках губ. Перед ним стояла женщина. Настоящая. Сильная.

— Я не жду от тебя ничего, Данияр, — сказала она тихо, и голос её не дрогнул. — Я пришла не просить. Я пришла сказать правду. Потому что не могла жить с камнем на душе. А теперь... теперь ты знаешь.

Она повернулась и пошла прочь, в темноту сада. Не побежала — пошла. Спокойно, размеренно.

— Постой! — крикнул он, бросаясь следом. — Параскея! Куда ты? Стой!

Но она не остановилась. Только ускорила шаг, потом побежала — спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кусты, и слёзы снова застилали глаза, но она не оглядывалась.

— Параскея! — кричал он, но она уже скрылась за деревьями, растворилась в серебристом лунном свете, в зелёной листве, в ночи.

Он бросился было за ней, но в темноте потерял след. Стоял посреди сада, тяжело дыша, сжимая кулаки, и смотрел туда, где она исчезла. Соловьи пели, заливаясь, и этот чистый, прекрасный голос казался издевательством над его горем.

* * * * *

Всю ночь Параскея брела по дороге в Низину. Ноги гудели, в глазах стояла темнота, а в груди была пустота. Она не помнила, как выбралась из усадьбы, как прошла через лаз, как шла по тракту. Очнулась только когда на востоке начало светлеть — первые бледные лучи тронули верхушки деревьев, разгоняя ночную тьму.

У околицы Низины её встретила Светлана. Мать не спала всю ночь — сидела у порога, вглядываясь в темноту, и ждала. Увидела дочь — бледную, с опухшими глазами, с исцарапанными руками, с пустым, потерянным взглядом, — и бросилась к ней.

— Доченька! Что? Вы поговорили?

Параскея уткнулась лицом ей в плечо и разрыдалась. Рыдала громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом, и не могла остановиться. Всю боль, весь страх, всю горечь этого года она выплакивала сейчас, в материнских объятиях, и слёзы текли, текли, не кончаясь.

Светлана обнимала её, гладила по голове, шептала ласковые слова, и сама плакала вместе с ней.

— Он женится, матушка, — выдохнула Параскея сквозь рыдания. — На другой. Сваты уже засланы. А я... я дура... зачем пошла? Зачем?

— Тише, тише, — Светлана прижимала её к себе, чувствуя, как дрожит дочь. — Ты всё правильно сделала. Ты правду сказала. А он... если поверил им, значит, не достоин тебя.