Книга Калинова Усадьба, страница 82 – Алла Титова

Между ними на постели оставалось пустое пространство. Такое же пустое, как их жизнь.

Низина встретила вечер теплом и запахом цветущих трав. Летний день догорал за огородами, и последние лучи солнца золотили крыши, заборы, верхушки старых берёз. Параскея сидела у окна их небольшой избушки — тесной каморки, которую снимали у вдовы-гончарки, — и смотрела, как небо медленно темнеет, наливаясь густой синевой. Руки её лежали на коленях, пальцы сжимали край фартука, а в груди колотилось сердце так, будто хотело вырваться наружу.

Она ждала этого лета год. Год, который изменил её до неузнаваемости. От наивной девчонки, что плела венки из ромашек и пряталась от материнских расспросов, осталась только тень. Теперь в её взгляде была глубина, как у женщины, познавшей и любовь, и боль, и предательство. Она стала тише, но твёрже. Перестала бояться темноты — потому что самая страшная тьма была уже внутри, и она пережила её. Научилась работать не покладая рук, не жалуясь, не прося помощи. Научилась молчать о том, что рвало душу. И только по ночам, когда мать засыпала, она позволяла себе плакать — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.

Но сегодня она решилась.

— Матушка, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Я должна ехать.

Светлана, месившая тесто на завтрашний хлеб, замерла. Руки её, в муке, на миг остановились, потом продолжили движение, но медленнее, словно каждое движение давалось с трудом.

— В усадьбу? — спросила она, хотя и так знала ответ.

— Да.

— Дочка... — Светлана вытерла руки о передник, подошла, села рядом на лавку. — Ты понимаешь, что там? Что он мог уже забыть тебя? Что ему могли наговорить? А если он женился? Не приехал ведь к тебе, хотя найти нас было несложно. Он знает, где мы, если бы захотел...

— Я не знаю, матушка. — Параскея повернулась, и в зелёных глазах её стояли слёзы, но голос был твёрдый, как никогда. — Я только знаю, что должна. Год я молчала. Год носила это в себе. А теперь он вернулся, я чувствую. Сердцем чую. И если я не скажу ему правду — я задохнусь.

Светлана долго смотрела на дочь. Восемнадцать лет. Совсем взрослая. Такая же упрямая, какой была сама в молодости. Но в глазах Параскеи было что-то ещё — та жёсткая, холодная решимость, которая появляется у людей, переживших самое страшное и оставшихся жить.

— А если он не поверит? — спросила мать тихо.

— Значит, не поверит. — Параскея сглотнула ком, но не отвела взгляда. — Я ничего от него не жду, матушка. Ни любви, ни защиты. Ничего. Я просто хочу, чтобы он знал. Чтобы не думал, что я... что я просто уехала и забыла всё... — Голос её дрогнул, но она снова справилась, сжала кулаки под фартуком. — Чтобы справедливость была. Хотя бы он знал правду. А там... будь что будет.

Светлана вздохнула, притянула дочь к себе, погладила по рыжим волосам, которые за год стали ещё ярче — или это только казалось в лучах заката?

— Глупая ты моя... — прошептала она. — Как же я боюсь за тебя.

— Я знаю, матушка. — Параскея уткнулась лицом в её плечо, и на миг стала той самой девочкой, которая пряталась от грозы под материнским крылом. — Но я должна. Иначе не смогу жить дальше. С этим камнем на душе.

Они сидели так долго. Светлана гладила её по голове, по спине, и молчала. Что тут скажешь? Сердце матери разрывалось от страха, но она понимала — остановить нельзя. Если дочь решила, то сделает. Всегда было так.