Книга Калинова Усадьба, страница 89 – Алла Титова

А она... она ушла в ночь, ничего не прося. Просто чтобы он знал правду. Она не ждала любви, не ждала, что он бросится её спасать. Она просто сказала — и ушла.

Данияр стиснул зубы так, что свело челюсть. Решение пришло мгновенно, как удар молнии, как вспышка ярости, которая осветила всё нутро.

Он зашагал обратно в усадьбу — быстрее, чем шёл сюда. Туман рассеялся, и в разрывах туч показалось бледное, негреющее солнце.

Когда за Данияром закрылась дверь, лекарка ещё долго стояла неподвижно, глядя на пляшущий огонёк лучины. В избе было тихо — только травы шуршали под потолком да где-то за стеной, в лесу, ухала сова. Тяжёлый разговор. Горькая правда. Но что поделаешь — не она эту правду творила, ей только разгребать, зашивать, отпаивать отварами, утешать тех, кого жизнь уже утешить не могла.

За окном по-августовски теплело, но солнце всё ещё пряталось за тучами, и в избе было сумрачно, как-то по-осеннему зябко. Лучина догорала, и её трепещущий свет выхватывал из темноты то угол, то связку сушёных кореньев, то грубо сколоченный стол.

Вздохнув, лекарка оглядела избу. Взгляд упал как раз на стол — простая льняная скатерть, голубоватая, когда-то выбеленная до мягкого цвета утреннего неба, теперь покрылась пылью и кое-где засалилась. Давно пора постирать. Руки просили дела, простого, понятного, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, от лиц, которые не выходили из головы.

Она сняла скатерть, смахнула крошки в ладонь, ссыпала в тлеющий очаг — крошки зашипели, запахло горелым хлебом. Свернула ткань и понесла к бадье с водой, что стояла у порога. Вода была холодная, из утреннего колодца, и пальцы сразу заныли, но она не обратила внимания. Налила воды в таз, замочила — ткань медленно темнела, пропитываясь влагой, становясь тяжёлой. Хорошая скатерть, ещё бабушкина работа, домотканая, с тонким узором по краю — едва заметными васильками. Такими вещами дорожат, стирают бережно, сушат в тени, чтобы не выгорело на солнце.

Травница уже взялась за мыло, натёрла руки, когда в дверь постучали.

Стук был не обычный — не вежливый, с паузой, а торопливый, отчаянный, почти сразу перешедший в колотушку, от которой задрожали бревенчатые стены. Кто-то бил кулаком, не жалея ни сил, ни кожи.

— Открой! — донёсся приглушённый женский голос, полный такого отчаяния, что лекарка бросила мыло, не успев вытереть руки. — Ради богов, открой!

Она вытерла руки о передник на ходу и пошла к двери, откинула тяжёлый засов. На пороге стояли трое: мужик в простой рабочей одежде — рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны, лицо серое, будто землёй присыпанное; баба, закутанная в платок так, что только глаза видно — красные, опухшие; и между ними — девушка.

Девушку лекарка узнала не сразу. И не потому, что видела её редко, — просто лица на ней почти не было.

Богдана. Красавица Богдана, про которую в округе говорили: «лицом княжна». Тонкие черты, правильные, будто вырезанные искусным мастером, — высокий чистый лоб, прямые брови вразлёт, точёный носик с лёгкой горбинкой, — серые глазищи с тёмными ресницами, которые ещё недавно смотрели на мир ясно и открыто. Всё это теперь было залито кровью.

Щёки девушки — обе — были исполосованы ножом. Глубокие порезы, страшные, сочились алой, почти чёрной в сумраке избы кровью, заливая шею, ворот рубахи, грудь. Богдана стояла, опустив голову, и не поднимала глаз. Руки её, тонкие, с длинными пальцами, безвольно висели вдоль тела, и только иногда они вздрагивали — мелко, часто.