Книга Калинова Усадьба, страница 92 – Алла Титова

— Данияр Богоярович... — прошептала она, и голос её дрожал. — Его нет. Он... он ушёл.

— Врёшь! — рявкнул Данияр, пытаясь ворваться, распахнуть дверь силой. — Пусти!

Но Катарина, сама не своя от страха, держала дверь из последних сил, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. В глазах её стояли слёзы, но она не отступала.

— Нет его, — повторила она, и голос её сорвался. — Ушёл ещё затемно. Сказал, на охоту.

Данияр замер. На охоту. Затемно. Вчера вечером он был дома — сидел за ужином, улыбался, подкладывал себе пироги, изредка поглядывал на брата с притворным сочувствием. И никуда не собирался. А сегодня, когда Данияр узнал правду и пришёл требовать ответа, он вдруг собрался на охоту?

— Куда? — выдохнул он, и в голосе его вместо ярости зазвучала глухая, бессильная злоба. — Куда пошёл?

— Не сказал, — Катарина всхлипнула, и слёзы наконец покатились по её щекам, оставляя мокрые дорожки. — Только плащ накинул и ушёл. Я... я не знаю. Я ничего не знаю.

Данияр отступил на шаг, глядя на неё. В глазах Катарины был не только страх — в них читалось что-то ещё. Тоска. Понимание. Стыд. И какая-то глухая, отчаянная благодарность за то, что он пришёл. За то, что кто-то вообще пришёл.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, но твёрдо, и голос его, только что рвущийся в крике, вдруг стал спокойным, почти ласковым. — Если не знаешь, то догадываешься.

Она не ответила. Только закусила губу, прикусила до крови, и опустила глаза, пряча их от него. Пальцы её, всё ещё сжимавшие край двери, дрожали.

Данияр стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и на миг боль отрезвила, вернула его из красной пелены ярости в реальность. Хотелось крушить, ломать, кричать. Но Катарина... она тут ни при чём.

— Передай ему, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово давалось с трудом, будто он выплёвывал камни. — Когда вернётся. Скажи, что я приду снова. И в следующий раз он от меня не спрячется.

Он развернулся и пошёл прочь, широкими шагами, почти бегом, чтобы не видеть этого лица, этих слёз, этой покорности. Но на полпути остановился, будто что-то кольнуло в груди. Обернулся.

— И ты... — голос его дрогнул, и он сам не узнал этот звук. — Ты береги себя.

Катарина подняла на него глаза — мокрые, красные, благодарные. Хотела что-то сказать, открыла рот, но дверь уже захлопнулась — то ли от ветра, то ли она сама прикрыла её, не в силах больше держаться.

Данияр вышел со двора и остановился посреди дороги, тяжело дыша. Ярость всё ещё клокотала в груди, но теперь к ней примешивалось горькое бессилие. Он сбежал. Радослав сбежал, как трус, каким всегда и был. Спрятался, оставив вместо себя жену — отдуваться, врать, дрожать. И она будет молчать. Будет терпеть. Потому что некуда деваться, жена.

— Ничего, — прошептал Данияр, глядя в серое, низкое небо, готовое пролиться дождём. — Ничего. Век прятаться не будешь.

Он посмотрел на дорогу, уходящую за ворота, на лес, темневший вдалеке. Где-то там, за лесом, за полями, была Низина. Там была Параскея. Та, которой он не поверил сразу. Та, которую предал дважды — сначала своим недоверием, потом своей женитьбой. Та, которая пришла к нему ночью, влезла на рябину, чтобы сказать правду, и ушла, ничего не попросив.

«Я не жду от тебя ничего, Данияр. Я пришла не просить. Я пришла сказать правду».