Книга Калинова Усадьба, страница 94 – Алла Титова

Злату он увидел сразу. Она выходила из крытой повозки в сопровождении матери, и солнце играло в её тёмных волосах, убранных под расшитый жемчугом кокошник. Платье на ней было парчовое, тёмно-вишнёвое, с серебряной вышивкой по подолу, и она ступала осторожно, с достоинством, будто шла не по пыльному двору, а по ковру в княжеских хоромах.

Красивая. Умная. Достойная. Всё, что нужно для счастья.

Только счастья не было.

Она поймала его взгляд, улыбнулась — сдержанно, чуть наклонив голову, как и подобает невесте. В этой улыбке было всё: и приветствие, и лёгкое любопытство, и, может быть, лёгкая тревога. Данияр кивнул в ответ, заставив себя улыбнуться — уголками губ, не больше, — и подошёл поприветствовать будущих родственников.

— Здравствуй, Данияр Богоярович, — Злата чуть присела в поклоне, и в глазах её, карих, внимательных, мелькнуло что-то — то ли вопрос, то ли догадка. — Рады видеть вас.

— И я рад видеть вас, Злата, — ответил он ровно, и голос его прозвучал вежливо, но безжизненно. — Проходите, гости дорогие.

Она задержала на нём взгляд на мгновение дольше, чем следовало, и в этом взгляде было что-то изучающее, будто она пыталась прочитать его, понять, что скрывается за этой маской. Но ничего не сказала. Только кивнула и прошла в дом, ведомая матерью.

* * * * *

Ужин начался. Стол ломился от яств — жареные поросята с хрустящей корочкой, гуси в яблоках, пироги с рыбой и грибами, мёд в сотах, янтарный, тягучий, взвары из сушёных груш и настойки на травах. Богояр сидел во главе стола, довольный, сытый, вёл неторопливую беседу с отцом Златы, купцом Сухоруковым — обсуждали виды на торговлю, цены на зерно, погоду на ближайшие месяцы. Мирослава суетилась вокруг, подкладывала угощения, сияла, то и дело поглядывая на сына и будущую невестку.

Данияр сидел рядом со Златой и почти не прикасался к еде. Он машинально подносил ложку ко рту, жевал, глотал, но не чувствовал вкуса. Мясо казалось пресным, пироги — безвкусными, мёд — приторным до тошноты. Отвечал односложно, когда к нему обращались, кивал, когда нужно было кивать, и смотрел куда-то поверх голов гостей — в окно, за которым уже темнел сад, где стояла та самая рябина.

Злата косилась на него. Сначала украдкой, одним глазом, потом всё откровеннее, поворачивая голову. Он не замечал. Вернее, замечал, но не мог заставить себя быть другим. Силы кончились. Всё, что он мог — это просто сидеть и не кричать. Не разрыдаться за этим богатым столом, среди этих сытых, довольных людей, которые ничего не знали.

— Данияр, — тихо позвала она, когда разговоры за столом стали громче, пьяные родственники перебивали друг друга, а Мирослава увлеклась спором с купчихой о лучшем рецепте соления огурцов. — Можно тебя на пару слов?

Он повернулся к ней. В её карих глазах было беспокойство — настоящее, не наигранное. И что-то ещё, чего он не ожидал: не обида, не раздражение, а участие.

— Конечно, — ответил он и поднялся, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения.

Они отошли в дальний угол горницы, где стояла тяжёлая дубовая лавка, прикрытая расшитым пологом. Отсюда было видно всё застолье — лица, раскрасневшиеся от еды и выпивки, жестикуляцию спорящих, суету слуг с подносами, — но голоса доносились приглушённо, будто через вату. Здесь никто не мог их подслушать — слишком шумно, да и не принято жениху с невестой уединяться, все и так на виду. Но Злата, кажется, не особо боялась пересудов.