Книга Калинова Усадьба, страница 93 – Алла Титова

Он закрыл глаза, и перед ними снова встало её лицо — бледное, с огромными глазами, с рыжими волосами, выбившимися из-под платка. И его собственная рука, не сделавшая ничего, чтобы её удержать.

— Прости, — выдохнул он в пустоту, в серое небо, в холодный ветер. — Прости меня.

Ответом был только ветер, который шелестел в голых ветках калины, да где-то далеко, за лесом, первый раскат грома. Дождь приближался.

В Калиновой усадьбе готовились к приёму гостей. Повод нашли простой и достойный — урожай в этом году выдался на диво богатый, яблоки налились сладкие, хлеба уродились, грех не разделить радость с будущими родственниками. Ещё с утра по двору сновали слуги, таскали тяжёлые дубовые столы в просторную горницу, накрывали вышитыми скатертями, расставляли чистую глиняную и деревянную посуду. Бабы хлопотали в поварне — пироги с рыбой и грибами, жаркое из баранины, взвары из сушёных ягод, всё как полагается для дорогих гостей. Пахло свежей выпечкой, жареным мясом и медовым сбитнем, и этот запах, праздничный, щедрый, разносился по всей усадьбе, смешиваясь с ароматом яблок из сада.

Данияр сидел в своей горнице, глядя в окно на эту суету, и чувствовал, как всё это происходит где-то далеко, в другом мире, за окном, которое отделяет его от жизни. Он не спал вторую ночь. После разговора с лекаркой, после неудачного похода к Радославу, после всего, что обрушилось на него, внутри образовалась пустота. Тягучая, холодная, как ледяная вода в осеннем омуте, хотя на дворе стоял август — тёплый, щедрый, но для Данияра уже не существовало ни тепла, ни света.

Он просидел так до середины дня, глядя, как солнце поднимается над лесом, заливает комнату золотистым светом, а потом начинает клониться к закату, и тени становятся длиннее. В голове бились обрывки мыслей, лицо Параскеи, её голос, шепчущий правду, и лицо отца — спокойное, лживое. И брата — с его фальшивыми слезами.

В дверь постучали — резко, требовательно.

— Данияр! — голос матери был взволнованным, деловитым, с той особой ноткой, которая не терпела возражений. — Одевайся! Гости скоро будут! Злата с родителями приедут с минуты на минуту!

Он не ответил. Только сжал кулаки.

— Данияр! Ты слышишь меня?

— Слышу, матушка, — отозвался он глухо, и голос его прозвучал чужим, безжизненным. — Иду.

Он поднялся с лавки, на которой просидел, сам не зная сколько, и подошёл к сундуку, где лежала праздничная одежда. Натянул рубаху — белую, с красной вышивкой по вороту, которую мать сшила специально к сватовству, и пальцы его, неуклюжие, дрожащие, долго не могли справиться с застёжками. Поверх надел кафтан из тёмно-синего сукна — подарок княжьего казначея за поход, тяжёлый, добротный, с медными пуговицами. Посмотрел на себя в начищенный медный таз, что висел на стене.

Из гладкой, чуть мутноватой поверхности на него глядел чужой человек. Пустые, запавшие глаза, тёмные круги под ними, плотно сжатые губы, впалые щёки, на которых за ночь выступила жёсткая щетина. Он провёл ладонью по лицу, но щетина не исчезла, и чужой в зеркале повторил его движение.

— Жених, — прошептал он с горечью, и слова прозвучали как насмешка. — Счастливый жених.

Он вышел во двор, и его накрыло солнцем, шумом, суетой. Гости уже подъезжали. У ворот толпились повозки — крытые, добротные, с расписными дугами. Слуги принимали лошадей, помогали выходить женщинам, таскали узлы с гостинцами. Челядь сновала туда-сюда, и все, кто попадался на глаза, кланялись ему, желали доброго здоровья, а он кивал, не видя лиц.