Книга Калинова Усадьба, страница 95 – Алла Титова

Она села на лавку, жестом пригласила его рядом. Он опустился, чувствуя, как гладкое, холодное дерево касается его спины сквозь тонкое сукно кафтана.

— Что случилось? — спросила она прямо, без предисловий, глядя ему в глаза. — Я же вижу.

Данияр молчал, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от свечей. Как ей сказать? Как объяснить, что всё, во что он верил, рухнуло? Что его брат — насильник, отец — лжец, а сам он собирается жениться на ней, хотя любит другую? И что эта другая — нищая сезонница, которую он предал, не поверив ей?

— Данияр, — голос её стал твёрже, и в нём зазвучали хозяйские нотки, которых он раньше не замечал. — Мы скоро станем мужем и женой. Я имею право знать.

Он поднял на неё глаза. В них была такая боль, такая мука, что Злата вздрогнула и подалась назад.

— Хочешь знать? — спросил он тихо, и голос его был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. — Хорошо. Слушай.

И он рассказал. Всё. С самого начала. Как встретил Параскею в саду год назад, как они гуляли пять дней, как поклялись на рассвете, когда туман стлался над землёй, а она стояла под рябиной и плакала, и он клялся, что вернётся. Потом про отъезд, про год ожидания, про то, что случилось с ней, пока его не было. Про Радослава — как он следил, как настиг в темноте, когда мать заболела и она возвращалась одна. Как она молчала, боясь позора. Про беременность, про лекарку, про ту страшную ночь в избушке на краю усадьбы. Про поход матери к Богояру и про то, как их выгнали. Про бегство в Низину.

Злата слушала, не перебивая. Лицо её бледнело с каждым словом, пальцы, лежавшие на коленях, сжимались в кулаки, и только глаза, карие, внимательные, не отрывались от его лица. Когда он дошёл до того, как Параскея пришла к нему ночью, влезла на рябину и рассказала всё, а он не поверил сразу, она прижала ладонь к губам.

— Боги... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Боги милостивые...

— Я был у лекарки вчерашним утром, — продолжил Данияр глухо, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя. — Она подтвердила. Всё. Параскея не врала.

Злата молчала долго, очень долго. В горнице громыхал смех, кто-то затянул песню, звякали кружки, стучали ложки, а они сидели в своём углу, отгороженные от этого мира тонкой занавеской тишины, и эта тишина была тяжелее любого крика.

— Ты любишь её, — сказала она наконец. Не спрашивала — утверждала. В её голосе не было ни ревности, ни обиды, только констатация факта.

Данияр кивнул, не в силах произнести ни слова.

— И сейчас, когда узнал правду... что ты будешь делать?

Он поднял на неё глаза. В них была такая мука, что у Златы сжалось сердце, и она на миг прикрыла веки, будто от боли.

— Не знаю, — ответил он честно, и этот ответ был страшнее любой лжи. — Не знаю. Я не могу жениться на тебе, зная это. Но и помолвку расторгнуть... это позор для твоей семьи. Для тебя. Для всех.

Злата сцепила пальцы так, что костяшки побелели, и на миг закрыла глаза. В голове её лихорадочно работала мысль — Данияр видел, как шевелятся её губы, будто она проговаривала что-то про себя. Она всегда умела думать быстро, особенно когда рушились планы. Это было видно по её лицу — собранному, напряжённому, но не паническому.

— Ты прав, — сказала она твёрдо, открывая глаза. — Расторгать помолвку сейчас нельзя. Это убьёт мою семью. Позор отменённой свадьбы — я до смерти не отмоюсь.