Книга Калинова Усадьба, страница 97 – Алла Титова

За окном ветер гнул голые ещё ветки берёз, срывая с них первые пожелтевшие листья, кружил их в воздухе, бросал в лужи. Где-то вдалеке, за огородами, мычали коровы, которых пастух выгнал под дождь, и их мычание, тоскливое, протяжное, сливалось с шумом воды. В доме пахло мокрой шерстью, сырыми дровами и чем-то кислым, застоявшимся — запахом бедности, которая пряталась за добротной мебелью и чистыми занавесками.

Злата проснулась рано — сна не было ни в одном глазу. Всю ночь она ворочалась, сбивала одеяло, то укрываясь им с головой, то откидывая в сторону, но мысли не отпускали. Перед глазами стоял Данияр: его пустые, запавшие глаза, его глухой, безжизненный голос, рассказывающий о той, другой. О Параскее. О том, что случилось с ней по вине его брата. О лжи, в которую он поверил и которая едва не разрушила всё.

Она лежала в темноте, прислушиваясь к стуку дождя за окном, и думала. Думала о том, как он сжимал кулаки, когда говорил о брате, как дрожал его голос, когда он произносил её имя. О том, как он смотрел на неё — не как на невесту, а как на чужого человека, который случайно оказался рядом. И о том, что она чувствовала при этом — не ревность, нет, что-то другое. Понимание. И страх.

А под утро, когда за окном только начало сереть и дождь на миг стих, её разбудили голоса из соседней горницы. Родители уже не спали — видно, тоже не могли сомкнуть глаз, — и говорили, не таясь, думая, что дочь ещё спит. Голоса их были приглушёнными, но в утренней тишине каждое слово звучало отчётливо.

Злата замерла, прислушалась, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— ...не потянем мы этот долг, Антип, — голос матери был глухим, усталым, с той особой ноткой отчаяния, которую Злата слышала в последнее время всё чаще. — Купцы в Сумерье ждать больше не будут. Сроки подходят. Им всё равно, что у нас там...

— Знаю, — ответил отец, и в его голосе Злата услышала то, чего никогда не слышала раньше — бессилие. Обычно твёрдый, уверенный, он теперь звучал сломлено, будто человек, который держался до последнего и вот-вот упадёт. — Знаю, Матрёна. Выкупом за Злату закроем большую часть. Останется самая малость, с ней уж как-нибудь...

— А если не получим? — мать понизила голос, но Злата всё равно расслышала каждое слово, и каждое из них падало на сердце тяжёлой ношей. — Если свадьба сорвётся? Тогда всё. Крышка нам.

— Не каркай, — оборвал отец, но в голосе его сквозила неуверенность. — Не сорвётся. Всё уже слажено, сваты засланы, ответ получен. Чего теперь-то?

— А того, — мать вздохнула тяжело, и этот вздох, полный боли и страха, прозвучал как приговор, — что видела я вчера жениха. Сам не свой ходит, ровно в воду опущенный. И на Злату нашу не глядит. Боюсь я, Антип. Боюсь, что неладно там. Что-то случилось, а мы не знаем.

Злата закусила губу до крови, чувствуя, как железный вкус разливается по языку. Сердце колотилось где-то в горле, и она прижала ладонь к груди, чтобы унять этот стук.

— Да что ты выдумываешь? — отец пытался говорить уверенно, но выходило плохо, слова звучали фальшиво, будто он сам в них не верил. — Молодой, уставший с дороги, со службы только вернулся. Оттого и хмурый. Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

— Дай-то боги, — вздохнула мать, и в голосе её не было надежды — только усталая покорность. — Дай-то боги.